— А за что же нас задержали? — прогнусил он. — За что?

— А чего это ты все время о себе во множественном числе говоришь?

— А чего мне каждая гнида тыкает?!

— Ага, мне, это уже лучше. — Никита кивнул. — Уже прогресс. А ты не догадываешься?

— Мы не догадываемся. Привычки такой не имеем — догадки строить.

— И о том, что в четверг отца Дмитрия вашего убили, — тоже не знаешь?

Мячиков подскочил. Полы его пальто разошлись. Под пальто действительно было голое тощее тело. Мешковатые брюки на животе были схвачены старым ремнем. Ширинка не застегивалась. Зияла.

— На кого ты похож, — укоризненно сказал Никита. — Тоже мне — король стриптиза. Чучело.

Мячиков на этот раз на обидное сравнение не отреагировал.

— Отца Дмитрия убили? — воскликнул он тонким голосом. — Кто?!

— Кто… Не ты ли, Кирилл Федулович?

Мячиков издал странный горловой звук, словно подавился хлебной коркой. Согнулся, закрыл руками лицо. Колосов невозмутимо следил за этими метаморфозами.

— Святой был… бессребреник, святой, — Мячикова, судя по голосу, душили рыдания.

— Ну ладно, хватит… Хватит придуриваться, я сказал! — прикрикнул Никита.

Мячиков вскинул голову. Взор его снова сверкал гневом и ненавистью, но в тусклых красных глазках не было ни слезинки.

— Тихо, тихо, не ори только, — Никита опередил его яростную отповедь. — Значит, не в курсах ты про убийство, так я понял? И сам, конечно, не убивал, так?

— Да вы что, совсем уже? — Мячиков стукнул себя кулаком в грудь. — Ну нате возьмите нас, посадите опять, хоть расстреляйте!

— Про четверг расскажи всю правду, Кирилл Федулыч. Очень прошу. Всю правду. Что делал, где был, когда настоятеля в последний раз видел. Ведь ты его видел в четверг?

— Видел, врать не стану, к чему нам врать? Видели его. Утром, — Мячиков уже непритворно всхлипнул. — Мы работать пришли. А они еще там раньше были — отец Дмитрий и Захаров, церковь отпирали.

— А что у вас за спор вышел с отцом Дмитрием? По какому вопросу характерами не сошлись?

— Мы работу не закончили, бочки не докрасили, не здоровилось нам. А он нам велел сделать.

— И не только о бочках речь шла. Еще об отлучках твоих.

— А мы не на цепи сидим прикованные, чтобы всем и каждому о своих отлучках отчитываться!

— Вот-вот, ты, наверное, так и отцу святому баки заколачивал, дерзил. Он тебя уму-разуму учил, просвещал, а ты его послал.

—Я его не посылал, — Мячиков снова сказал о себе "я". — Он мне работу дал — спасибо. Я эту работу сделал — он мне жить позволил при церкви, в сараюшке, так я сторожем был верней собаки. Я ему благодарный был. За все благодарный. За все его благодеяния.

— Был благодарный, а слов его не слушал.

— Вот где нам ваши нравоучения, — Мячиков двумя тощими пальцами как вилкой ткнул себя в горло, — И миску супа не нальют просто так, от души, от сердца — все с проповедью. Благодетели! А нам проповедей надо, даже от святых не надо. Мы своим умом как-нибудь дотумкаем, что к чему.

— Ну и как же вы расстались в тот день, в каких отношениях?

— Он нас выгнал — отец Дмитрий. Мы ушли.

— Куда ж ты ушел?

— На кудыкину гору.

— В разнос, что ли, полный? — спросил Никита. — Ты пьешь?

— Грамма не употребляем отравы.

— Во сколько вы расстались?

— У нас циферблатов нету, — Мячиков вытянул вперед руки так, что задрались рукава пальто. — Из принципа не носим.

— И что ты делал все эти дни? Где бродил?

— Не ваше дело, — буркнул Мячиков. — Ничего плохого мы не делали.

— А тот день, четверг, как ты провел?

— Никак.

— Вечером где находился?

— Дождь шел, лило как из ведра, мы спали. Когда сыро — мы не выходим. Нам здоровье, в тюрьме подорванное, не позволяет.

— Где спал-то?

— Дома. У нас дом, между прочим, собственный имеется. Мы не какие-то там бомжары, у нас и прописка, и паспорт законный, недавно обмененный.

Колосов хотел обыскать его лично, осмотреть одежду — нет ли пятен крови, но тут за дверью послышался шум. По коридору загромыхали чьи-то шага. В «предбанник» влетел взволнованный Кулешов.

— Что? — спросил его Колосов. — Ну? Что?

— Только что звонили. Труп, Никита Михалыч. Женщина убита по дороге на станцию!

Глава 12

ПЕРЕГОВОРЫ

Мещерский привез Катю из Лесного, проводил до лифта и отчалил, предоставив ей самой объясняться с «драгоценным В…». Катя опять проигнорировала звонок и открыла дверь квартиры своим ключом — и здесь темно как в погребе. Свет в прихожей демонстративно погашен. А в комнате работает телевизор — солнце полуночников.

«Драгоценного» она обнаружила на полу, восседавшего на сброшенных с дивана подушках, вперившего взгляд в экран. При появлении Кати ни один мускул дрогнул на его лице — гордый профиль был точно изваян в граните. Рядом с креслом на полу несла лукавую горькую вахту полупустая бутылка армянского коньяка. А вокруг на ковре были разбросаны фотографии.

Кати нагнулась, собрала их. Это все были снимки разных лет: черно-белые и цветные. И на всех была она — маленькая, большая, ясельного возраста, школьного, после выпускного вечера, после сдачи госэкзаменов в университете, в летнем сарафане, в купальнике, в милицейском мундире, в шортах, в вечернем платье, с «драгоценным» и без него.