Читаем Молчаливый полет полностью

Считаю необходимым увеличить на одну единицу число примеров, свидетельствующих о том, как бывшие руководители бывшей российской Ассоциации пролетарских писателей осуществляли на практике ложный и многократно за последнее время осужденный «Правдой» и «Литературной газетой» лозунг «союзник или враг». В своей речи на последнем производственном совещании поэтов РАПП (17 апреля) Л. Авербах, процитировав из моего стихотворения «Фергана», помещенного в сборнике «Бумеранг» (а в свое время и в 9-й книге «Нового мира» за прошлый год), строчки, в которых я говорю о «тургеневском русском языке», обвинил меня в великодержавном шовинизме, совершенно умолчав о том, что всё стихотворение в целом представляет собою развернутый и правдивый показ торжества советской национальной политики на нашем Востоке и является попыткой подать в художественной форме отчет о моей культурнической работе с учащейся молодежью советского Востока. Л. Авербах сделал при этом вид, что не замечает иронического тембра приведенных им строк (иронического именно в отношении «тургеневского языка») и что в следующем за стихотворением «Фергана» стихотворении «План» совершенно недвусмысленно развиваются положения, прочно простроенные на основе ленинско-сталинского учения о национальной политике. В стихотворении «План» есть строк, неопровержимо свидетельствующие о том, что я не только не ратую за консервацию «тургеневского русского языка», но, наоборот, считаю неизбежным его слияние с языками других народов социалистической эпохи:

Дух племен, и соки их, и речь –

Всё идет в мартеновскую печь,

Всё должно одной струей протечь.

Нас ведет планирующий гений

Через формулы соединений.

На том же совещании моя литературная работа сделалась объектом критики со стороны А. Суркова и ленинградца Левина, критики, построенной на том же порочном методе выдергивания отдельных строчек, потасовки фактов, каббалистических поисков несуществующего и огульного охаивания, на основании отдельных недостатков всей работы писателя, твердо стоящего на платформе советской власти и активно сочувствующего социалистическому строительству.

20-го апреля на том же совещании я выступил с речью, сложившейся из элементов самозащиты, самокритики и личной полемики. Что касается самозащиты, то она была естественной и необходимой, так как ни объективно ни субъективно я не считал себя виновным в том, что мне пытались припаять упомянутые критики. Что касается второго элемента моей речи, самокритики, то она, будучи совершенно необходимой (моя работа страдала, а иногда страдает еще и теперь, несомненными идеологическими недостатками), оказалась, к сожалению, сильно скомканной из-за недостатка времени и бестактного поведения некоторых отдельных лиц. Что касается третьего элемента, личной полемики, то, хоть я и являюсь ее принципиальным противником, мне не удалось ее в данном случае избежать по причине той организационной травли, в атмосфере которой протекало мое выступление. Впрочем, эта полемика, несмотря на свою резкость, должна показаться нежным воркованием по сравнению с теми пулями, которые отливали по моему адресу Л. Авербах и некоторые ленинградские критики. После моей речи А. Селивановский выступил с клеветническим заявлением, которое он, пользуясь своим положением редактора, воспроизвел в «Литературной газете» от 23 апреля. Вот что сказал Селивановский: «У нас есть друзья. Но у нас есть и враги. Я думаю, что всем своим сегодняшним выступлением, как и всем (подчеркнуто мной. — М.Т.) своим творчеством, Марк Тарловский показал, что он принадлежит к последней категории».