Значительно позже я узнал, что посыльный Цирота вообще ей ничего не передавал, и что Франциска — второе ужасное совпадение! — действительно вышла на улицу именно в эти злосчастные полчаса, надеясь, что на свежем воздухе у нее пройдет голова.

Сейчас, слушая монотонное бормотание Цирота, я с ужасом думал, что было бы, не застрахуй он жену на большую сумму и не вызови этим подозрения. Что было бы, если бы его не взяли под наблюдение… Если бы он сразу же после приезда из Йелсы, накануне похорон своей жены, не поспешил в объятия другой женщины…

Шеф распорядился увести Цирота.

— Ну, Клипп, — сказал он устало, — теперь, кажется, все ясно.

— Да, — ответил я не менее устало, запирая пленки с записью признания Цирота в ящик стола.

— Есть еще что-нибудь? — спросил шеф.

— Нет, — сказал я, думая о Франциске.

— Спокойной ночи, — протянул он мне руку. — Можете прийти завтра на работу попозже!

— Спасибо! Спокойной ночи, господин советник! — ответил я.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Я посмотрел на часы. Было двадцать две минуты второго. Я наплевал на все условности и позвонил домой Кулле. Он отозвался сиплым, заспанным голосом.

— Привет, Кулле! Это Лео, — сказал я. — Извини, что…

— С ума сойти! — просипел он. — Око закона не дремлет ни днем, ни ночью! Что еще стряслось?

— Мы нашли убийцу! Полное признание! Все о’кей! Завтра утром тебе нужно…

— Сегодня утром, — уточнил он.

— Да, конечно… — сказал я. — Итак, ты должен как можно скорее вызволить девушку из камеры предварительного заключения…

— В половине пятого обещаю тебе стоять у ворот тюрьмы и забрать твою прекрасную убийцу, — сказал он. — Или достаточно быть там без двадцати минут пять?

— Прекрасную — кого? Как-как ты выразился? Не придуривайся! — возмутился я.

— То же могу сказать о тебе, — буркнул он. — Отправляйся спать, анахронизм!

— Почему анахронизм?

— В двадцатом веке влюбленных комиссаров полиции уже не бывает! — пояснил он. — Так что ты — анахронизм, дорогой Леопольд. Спокойной ночи!

Он повесил трубку.

Зазвонил будильник. Я заставил себя оторваться от чрезвычайно красивой девушки, поразительно похожей на Франциску, которую только что видел во сне, и нажал на кнопку чертова будильника. Но тот упорно продолжал звенеть. Я подумал, что это — телефон, поднял трубку — гудки… Звонки не прекращались. Мне потребовалось целых восемь секунд, чтобы сообразить — кто-то, вконец потерявший совесть, стоит за моей дверью и трезвонит, почти не отпуская кнопку звонка.

На часах — половина девятого.

Я накинул купальный халат, тихо ругаясь, подошел к двери и грозно спросил:

— Кто там, черт бы вас побрал?

Никакого ответа. Потом шорох и еле слышный стук…

Странно.

Я открыл дверь.

Левой рукой Франциска протягивала мне пакет с булочками, а правой — акулий зуб. Она была прекрасной, Усталой, измученной, но прекрасной!

— Хочешь, я сварю тебе кофе, Лео?

Д. Дюморье

Для отвода глаз

Чета Фентонов, совершая воскресный моцион, неспешно двигалась вдоль набережной. Дойдя до моста Альберта, Фентоны стали, как обычно, решать: перейти им через мост и направиться к парку, либо продолжать прогулку мимо лодочных стоянок. Миссис Фентон додумала одну из своих мыслей из числа тех, которые никогда бы не пришли в голову ее мужу, и сказала ему:

— Напомни мне, когда вернемся домой, чтобы я позвонила Олхазенам и пригласила их вечером выпить. На этот раз наша очередь принимать их.

Фентон наблюдал за дорогой. Он смотрел, как, явно превысив скорость, пронесся грузовик, как проехала по мосту, стреляя выхлопом, спортивная модель, как прошла нянька в сером, толкая перед собой широкую детскую коляску с близнецами, а у близнецов были круглые мордашки. Нянька свернула на мост и направилась в сторону Баттерского озера.

— Ну, и куда же мы пойдем? — спросила у него жена.

Он поглядел на нее отсутствующим взглядом, и ему вдруг показалось, что жена его и все остальные люди, которые гуляют вдоль берега или идут через мост, — просто марионетки, которых кто-то дергает за ниточки. Наваждение было столь сильным, что он даже испугался. Каждый их шаг был смешон, нелеп и неуклюж — неудачное подражание настоящим человеческим движениям. И лицо его жены, ее голубые глаза, чересчур ярко накрашенные губы, ее новая шляпка — все это тоже показалось ему кукольным, созданным умелой рукой художника — той же рукой, которая дергает за ниточки и заставляет деревянных марионеток танцевать.

Он поспешил отвести глаза и стал рисовать концом трости квадрат на каменных плитах. В центре его он поставил жирную точку и будто со стороны услышал свои слова:

— Я дальше так не могу.

— Что с тобой? — спросила жена. — У тебя опять колет в боку?

Он знал, что ему следует быть настороже. Стоило только начать объяснять, как это неминуемо вызвало бы удивленный взгляд ее больших глаз, бесконечные расспросы, и они непременно повернули бы назад, чтобы снова вернуться той же самой опостылевшей ему дорогой.