Читаем Моя королева полностью

Тут меня озарило. Я сел и рассмеялся, заржал, как осел, — это всегда очень пугало людей. Я вдруг понял. Ничего из всего этого никогда не существовало: ни плато, ни Вивиан. У меня не было лучшей подруги, я не молился в гроте и не пил прямо из горы. Может, не было и меня самого, по крайней мере того идиота с моста Тюль, которого все знали, не было точно. На самом деле я такой же, как и все, нормальный, самый обыкновенный мальчик, решивший забраться по тропинке в форме буквы «Z» на скалы. У меня закружилась голова — единственная правдивая вещь из всей истории, — и я просто упал. Разбился и медленно умер, в последнюю секунду перед закатом представляя себе разные небылицы.

И вот теперь я мертв. Пожалуйста, теперь-то можно унять эту боль?

Мое внимание привлек какой-то проблеск. Муха села на веко, я прогнал ее, чтобы не мешала. За камнями показался рюкзак из ткани с металлическими кольцами. Они выглядели теплыми. Пальцы распухли, я долго возился, пока открывал его, но, увидев, что лежит внутри, разрыдался сухими слезами, поэтому не считается, что я плакал.

Там было письмо, три банки чечевицы и консервный нож. На конверте — мое имя, ну то есть Шелл. Я забыл о голоде и тут же вскрыл письмо. Почерк Вивиан красиво клонился в сторону, стремясь что-то мне рассказать. Это было слишком сложно для меня, особенно в том состоянии, слова прыгали, буквы кружились.

Я открыл первую банку чечевицы. Мне стало плохо — настолько быстро я ее проглотил, поэтому со второй обращался уже осторожнее. Тут я вспомнил о жажде, но сил добраться до водопоя не появилось — по крайней мере, тогда. Чуть позже я обязательно схожу, клянусь. Нужно только немного отдохнуть: у меня в животе полбанки чечевицы. Я представил ощущения от чистой воды на губах, потрескавшихся, словно земля, — да, будет просто замечательно.

Я снова достал письмо и принюхался: пахло хорошо, школой. Наверное, Вивиан приходила в тот день, когда тут рыскали жандармы, а я спал, спрятавшись за холмиком. Она оставила сумку на видном месте, я, наверное, запнулся о нее, возвращаясь в темноте, когда уже был в горячке и ничего не замечал, — именно так рюкзак скатился по камням. Значит ли это, что мы больше никогда не увидимся? Письмо все объяснит, нужно только прочесть. Я узнавал большинство слов по отдельности, но когда пытался собрать их вместе, все сворачивалось, словно ленты, когда мы танцевали в школе. Даже когда мы должны были запутывать и распутывать ленты, у меня не получалось так, как надо. Что уж говорить о письме.

Вдруг меня одолела черная ярость — огромная, способная затопить долину. На все: на ленты, на Вивиан, написавшую письмо, которое я не смогу прочесть, на мои проблемы, на отца, который никого не любил, на мать, которая ему прощала, на муравьев, которые всегда находили способ заползти ко мне в комнату, хотя я законопатил все дыры. На тостер, в котором хлеб подгорает даже на цифре один. На голод, на жажду, от которых не было никакого толку. А больше всего на это чертово письмо и все его тайны. Я взял конверт и порвал на мелкие кусочки — настолько крошечные, что больше рвать было некуда. Мне стало плевать на Вивиан и на то, что она написала. Это не так важно, иначе она бы дождалась, когда я вернусь, и все сказала бы сама. А если там написано что-то серьезное, то так ей и надо: будет думать, прежде чем отправлять письма идиоту.

Я тут же пожалел о своем поступке. Конечно, правда, я имбецил: что бы я ни делал, все всегда к этому сводится, люди правы. Мысленно я склеил все кусочки и внезапно сумел прочесть письмо, услышал голос Вивиан, увидел прекрасные фразы, которые разворачивались, словно нить, сотканная из света, — и все стало ясно. Вивиан писала, что завтра вернется, что все будет как прежде, ей жаль, что я напугался, — ну все, пока.

Пить. Надо было добраться до водопоя.

Я обязательно туда дойду, прошептал я своими земляными губами. Еще несколько минут.

Я попытался встать и отправиться на водопой. Чья-то рука на моем плече прижала меня к полу. Губы коснулись металла, и струйка воды омыла мой рот. Желудок перевернулся, будто по нему прошлись. Было темно, но, может, потому, что я не мог разлепить веки. Я крикнул — по крайней мере, попытался, потому что ничего не услышал.

Не знаю, сколько времени я пролежал вот так, когда со мной делали все, что только вздумается. То приподнимали, то придерживали, то заставляли. Однажды я все-таки смог открыть глаза, увидел, как к ним приближается кусок ваты, и стал бороться. Я с детства ненавижу трогать вату. Не могу объяснить; кажется, будто все зубы выпадут, еще хуже, чем царапать ногтями грифельную доску, когда пытаешься выяснить, кто дольше выдержит этот звук. Я закричал, но не помогло: теплая вата скользнула по ресницам. А зубы не выпали.