Читаем Моя Гелла полностью

Они куда проще и общительнее Вэя, к тому же в восторге и от ухи, и от пива, и от водки. Вовсю пользуются переводчиками в телефонах.

– М-м-м… нет, полагаю, что не нужен.

Гелла смеется, ее просят сыграть еще, и Вэя я увожу из беседки под новый романс. А потом сразу же бегу обратно.

– Уже уходите, молодежь? – обращается к нам Федор Михайлович, забирая у Геллы гитару.

– Да, устали. Была долгая дорога.

Гелла смеется, сжимает мои пальцы своими, иногда касается моего плеча или щеки.

Эти беспокойные прикосновения как маленькие пожары на коже, каждый вызывает жгучую щекотку, и я тут же улыбаюсь, это практически невозможно контролировать. С нами шумно прощаются, и из беседки я выхожу с облегчением, Гелла бежит впереди. На ней теперь огромная толстовка, сменившая тонкий свитер, так что она похожа на кудрявого медвежонка. Волосы подпрыгивают в такт шагам, шапка осталась где-то в беседке, потому что там было тепло благодаря обогревателям, теперь же даже пар изо рта идет: холодно.

– Ты куда бежишь?

– Греюсь, – говорит Гелла, разворачивается и идет спиной вперед, протягивая мне руку. – Я восхищена тем, как ты терпелив и как говоришь по-китайски. И вообще, ты такой спокойный, я бы не выдержала такого клиента.

– Мне кажется, я нашел свое призвание – разбираться с капризами взрослых детей и учить. Буду преподавать и дальше. – Пожимаю плечами, делая шаг за шагом к Гелле, которая продолжает отдаляться. – А в чем твое призвание?

– Петь, играть на фортепиано. – Она ерошит волосы. – И стараться быть хорошим человеком. Может, мне устроиться в музыкальную школу и учить детей? Ты меня вдохновил.

– Я становлюсь добрее, когда преподаю, объясняю, вижу, что человек меня понимает.

– А я злее. Не-е-ет, значит, это точно не мое, – хохочет она.

Ловлю Геллу за руку и тяну ее на себя.

– Я рад, что ты здесь. Что я мог смотреть на тебя весь вечер. И слушать.

– Так странно, я не дома, но мне кажется, иду домой, – бормочет она, утыкаясь лбом мне в губы, будто просит поцеловать, что я и делаю без малейших зазрений совести. Потом холодный нос, покрасневшие щеки и снова губы, подрагивающие не то от холода, не то от предвкушения.

– Пошли скорее в дом.

Она с каждой минутой все больше мерзнет.

– А может, к реке? Смотри, какой закат красивый!

– Ты в одной толстовке и без шапки. – Натягиваю ей на голову капюшон.

– А там обогреватели стоят. – Она пританцовывает от холода.

– Куртка есть?

– Ой, да мы быстро: одна нога здесь, другая там. Идем уже, ничего с нами не случится.

Я сдаюсь быстрее, чем успеваю взвесить за и против, и вот мы уже идем по хрустящей от мороза траве к каменистому берегу реки. Закат и правда красивый, алый, яркий, а вода кажется черной. От обогревателей – металлических коробок с газовым огнем внутри – всюду падают красноватые блики.

Гелла встает так близко ко мне, что, конечно, я не медлю ни секунды, чтобы обнять ее за плечи, закутать в полы своей куртки и натянуть посильнее ей на голову капюшон. Она едва дышит, глядя на закат, а когда небо наконец чернеет, вздыхает и разворачивается ко мне. Упирается подбородком мне в грудь, запрокидывает голову. Блики от обогревателей танцуют в стеклах очков, которые я снимаю, складываю дужки и убираю к себе в карман.

– Что ты дел… – она мычит мне в губы, но не уворачивается, позволяет целовать так, как мне хочется.

В груди обжигающей магмой плещется нежность. Как будто это все, что мне было нужно. Гелла обнимает меня за шею, пытается сдвинуть капюшон куртки и пролезть под ворот ладонями, чтобы прижаться к коже, но не хватает роста, а когда ей наконец удается, я вздыхаю от холода.

– Ты заледенела, бежим скорее.

– Как только мы туда войдем, все станет сложно, – тихо говорит она, глядя на меня с опаской.

– И что же, нам теперь тут мерзнуть? Хочешь, мы пойдем в домик, и я ни разу тебя не поцелую?

Она отступает. Хмурится и шарит ногой по жухлой траве, будто там может найти ответ. А потом протягивает мне руку:

– Хорошо.

– Договорились. – Киваю Гелле. Она кивает мне в ответ.

А потом мы стуча зубами бежим к домику, и там настолько тепло, что кожу даже покалывает.

– Иди в душ сейчас же, согрейся, – говорю Гелле, которая не торопится снимать толстовку, но скидывает ботинки и стоит в шерстяных носках на теплом полу, прикрыв глаза.

Я возвращаю ей очки, сам заправляю дужки за уши, она шепчет «спасибо» и целует мою ладонь, когда я не успеваю ее убрать.

– Не делай так, если не хочешь, чтобы я наплевал на обещания.

– Л-ладно. – Гелла дрожит от холода.

– Сними толстовку, без нее теплее будет, тут жара.

Она кивает, задирает плотную ткань, и становится видна полоска кожи между джинсами и топом.

– Ой, я запуталась. – Она барахтается в толстовке, я бросаюсь помочь и медленно стягиваю ворот с ее головы, а руки остаются заблокированы.

– Я опять потеряла очки, они где-то там, в капюшоне, – вздыхает Гелла и, как завороженная, глядит на меня широко распахнутыми глазами – в них плещется обожание, перед которым устоять практически невозможно. Она рвано дышит, кончик носа у нее все еще красный, щеки расцветают алыми лихорадочными пятнами от холода.

– Я достану.