− Мне пох*й. Это давно потеряло актуальность. Ты только, с*ка, всё успокоиться не можешь.

− И причина, почему она в окно вышла, тебе тоже неинтересна?

− Это был её выбор.

− Она беременна была.

− Усманов, столько лет прошло, мне плевать.

− Ну, да. Ты же у нас быстрый товарищ. Ноги сделал и новую бабу обрюхатил.

− Как же ты меня за*бал, – покачал головой, еле сдерживая себя, чтобы просто ему не въ*бать и не тратить время на бесполезный трёп.

− Поехали, посидим где-нибудь, выпьем, поговорим нормально, – выдал Усманов, заставляя мои брови изогнуться в удивлении.

− Ты обкурился, что ли?

− Франц, я с миром.

− Знаешь, куда этот свой мир себе засунь? Туда же, что и помещения, которые ты у меня увел, – не желая продолжать этот тупой разговор, направился в здание.

Славка вошёл следом, поставил на мой рабочий стол бутылку бренди и в наглую развалился в кресле, напротив. С*ка.

− Мне жалко громить свой кабинет твоей рожей. Свали по-хорошему.

Глава 21

«Незачем, Дин. Что нового ты мне можешь сказать?»− эхом в голове на повторе. И почему-то старое воспоминание вторит ему дуэтом, абсолютно не связанное логически:{«Дин, дочка, говори быстрей, что хочешь, я спешу»}, − мама не слушает до конца и, поцеловав меня в лоб, уходит на дежурство. Мне восемь. Меня не слушают. Я не интересна… «Я не люблю тебя и не полюблю. Ты должна была это уже понять». Артём, злой и не до конца протрезвевший. Двадцать два. Не нужна. Даже, как любовница, не гожусь… «Я занят. Дина погуляй во дворе», − картинка в голове, папа склонился над рабочим столом с чертежами и записями. Мне двенадцать. Я мешаю. Папа работает. Я одна. «Динка, Динка, жевательная резинка», − кричат противные мальчишки во дворе… Мне шесть, и хочется плакать… Дурацкое воспоминание. Какого только черта в голове всплыло? Смыкаю веки, стараясь заснуть, дрейфуя в обрывках собственной памяти… «Что нового ты мне можешь сказать?». И снова слова Стаса… Замкнутый круг. Открываю глаза.

В квартире душно даже ночью. Даже после дождя.

Бессонница.

Уже не злит.

Только пустота внутри душит, давит, раздирает в клочья, выжигает нутро. Свернуться бы по-детски комочком и взвыть с отчаяньем и болью, но ты молчишь, не размыкаешь губы, не выдаешь ни звука. {«Дин, посиди в комнате, сейчас придёт мальчик на репетиторство»}. Мне пятнадцать. Тишина собственной комнаты душила. Шуметь нельзя, папе это мешает. Ты вроде есть, а тебя вроде и нет. Пустота страшнее отчаянья, отчаянье − это ещё ступень, а пустота − это дно. Пустота, когда нет ничего, не за что зацепиться, и сил, чтобы оттолкнуться от этого дна, нет. «Заканчивай с этим. Повзрослей, наконец», − равнодушный взгляд Орлова прошивает нутро. Мне не хочется вставать с постели, мне не хочется даже шевелиться. Надо бы включить вентилятор. Но я просто смотрю на белый потолок и прикрываю веки, когда глаза начинают слезиться. Слабость во всём теле. Пустота − это когда тишина квартиры уже не давит, я уже с ней сроднилась, и наполнение звуками не требуется.

Закрываю глаза.

«Ненужность – это одна из форм свободы. Но не каждый умеет этим пользоваться», − прочитала где-то. А может, некоторым просто не нужна свобода? Такие, как я, просто не умеют с ней жить. Таким, как я, нужны оковы: родные, любящие и тёплые. В них комфортней, безопасней и нестрашно…

***

− Я, конечно, удивлен открывшимися подробностями, но это не изменило моего мнения. Яну я не доводил до самоубийства, не склонял. Даже больше скажу, в тот день у нас не было с ней ни конфликтов, ни выяснения отношений. В два часа дня я вышел из её квартиры, а в десять вечера узнал, что она выпала из окна. Я тебе на протяжении десяти лет это талдычу, а ты, бл*ть, слышать не хочешь.

− Я пришёл к ней в четыре, перед работой, ушёл в шесть. Всё то же самое: ни конфликтов, ни скандалов. И она ни слова не сказала о беременности, – мы, молча, опустошаем бокалы.

− Из того, что ты мне рассказал, я могу лишь сказать, что Демид прав − это был её выбор. Правда, мне его не понять. Кому лучше сделала?

− Хрен его знает. Думаю, она боялась сказать родителям о беременности, да и сама не знала, от кого из нас ребёнок. Слишком юная, испугалась. Сглупила, − Славка качает головой, будто смахивает неприятные воспоминания. − Давай выпьем. Сто лет так не сидели.

− Всё равно хочется тебе по роже зарядить, – произношу, разливая бренди по бокалам. Усманов растягивает лыбу на пол лица. – Какого х*я ты мне подсирал всё время? То с помещениями, то со складами, то за земельный участок со мной бодался? – кривит губы, прищуриваясь.

− Злой был.

− За*бись объяснение! – откидываюсь на спинку кресла.

− Стас, − Усманов моментально мрачнеет, − я любил её. Я просил тогда тебя отойти в сторону, просил, как друга. Ты не отошёл, − резкие движения головой, словно разминает шею. − А после её смерти ты быстренько женился, завёл ребенка и счастливо поживал все эти годы… − его слова взбесили так, что я резко его оборвал.