Читаем Мой Милош полностью

Мой Милош

Ты можешь указать мне, декан,Как сотворяется эта преудивительная жидкость,Такая, что кроме чернил остаетсяЧто-то большее на дне чернильницы.Дай мне секреты своего века,[77]Чтобы я не кривился слащаво,Как те, что произносят речи о человекеИ только тихо скулят во сне.

Ты верно передавал нам, Чеслав, секреты своего века. Ты говорил нам, что нельзя оскорблять человека простого[78], объяснял запутанную историю порабощенного ума, рассказывал о настоящих судьбах нашей семейной Европы. Благодаря тебе мы вникли в таинственную историю Великого Княжества Литовского, этой чудесной и неповторимой польско-литовско-белорусско-еврейской мешанины, которая обогащала польскую культуру и всю культуру этой части Европы. Познанием произведений Симоны Вейль, переписки Томаса Мертона и, наконец, необыкновенной польской Псалтирью ты привил нам истину о глубине и мудрости католической религии. Благодаря тебе поколение гуляк и маловеров из земли Ульро вновь обратилось к Книге Книг – Священному Писанию.[79]

А в то же время ты так проницательно наблюдал мудрых и сильных мира сего. Ты предостерегал их, что будут запечатлены дело и слово[80]. Ты писал:

Принц, отраженный зеркалами,Чуть свистнет – и поэты в сборе.Прогнули задницы рядамиИ виги перед ним, и тори.Правители всегда неправы,Решив, что слава их – навеки.Один щелчок – и прочь из славыЛететь им в пекло картотеки.

В самом деле – ты безошибочно почувствовал, что такое пекло картотеки. То пекло, которое поглотило миллионы человеческих жизней, по сей день заражает своим отравительским ядом толпы больных подозрительностью любителей гэбэшных рапортов – этой специфической порнографии нашей эпохи.

Ты обращался к Свифту со словами:

И полночь с плачущей совоюНад домиком в глуши ирландскойПрочней, чем лавр над головоюВладыки с мраморной гримасой.

И ты выбрал свой дом «с плачущей совою», свою медвежью берлогу в Калифорнии, откуда писал нам письма, полные боли и ужаса – но в то же время насыщенные мудростью сердца, преисполненные веры, надежды и любви.

Чеслав! Ты даровал Польше то, что ценнее всего: истину о нас самих и смирение перед ценностями, самыми настоящими – из Десятисловия и Нагорной проповеди. Даровал ты Польше и непокорную отвагу перед будущими обстоятельствами, которые готовит нам история, спущенная с цепи. История Освенцима и Катыни, история Катастрофы и ГУЛАГа, история антисемитизма и уничтожения классового врага при коммунистическом тоталитарном строе.

Эта история не жалела для тебя ударов и унижений. Не было наверное другого польского писателя, над которым польские мракобесы всех политических окрасок измывались так жестоко и подло. Однако ты всегда знал, что существует другая Польша – та, которая тобой восхищается и любит тебя, которая ждет каждого твоего стихотворения, каждой твоей книги. Тебя называли отступником, предателем, дезертиром. Тебе, искуснику польского языка, отказывали в праве называться польским писателем. И это оскорбление стало оскорблением всей польской национальной культуры.

Ты писал в стихотворении «Припоминание»:

Скажи мне, как измеритьДел наших смысл и норов:На пристанях богатствами,Ценой ли договоров?Иль что ни день гасимымСветильником надеи,Что нации на лучшиеИ худшие не делит?[81]

Закончу твоими словами, которыми ты говорил с Джонатаном Свифтом:

Звучит в сегодня обращенныйТвой голос: дела тьма на свете.Кто мнит историю свершенной,Достоин безоружной смерти.Отваги, сын! Тяни за ниткиПо мелководью флот потешный.На муравьиные ошибкиДа грянет с неба град кромешный.Покуда есть земля под небом,Ищи причалы новых странствий.Вне этого прощенья нет нам.Декан, я берегу наказ твой.

Чеслав, наш добрый, умный, любимый декан, мы бережем наказ твой…

2004