Это было бурное собрание. Да, команду, команду немедленно! Капитан — Гай. Полузащита? Кто лучше — Ильинский или Румянцев? А вратарь? Самое главное — вратарь!

После того как всё было установлено, мы решили:

1. Играть раз в неделю, по средам. 2. Предложить организовать футбольные команды в других классах, вызвать их на соревнование. 3. В другие дни — про футбол не думать.

Было у нас одно жёсткое условие: если сегодня из-за футбола ты не успел приготовить уроки, завтра же выбываешь из команды. Это правило свято соблюдалось. За нарушение его были исключены из команды Ильинский и Выручка.

Ребята больше не приходили в класс разгорячённые и потные, не вели бесконечных разговоров о футболе на уроках.

А играть они стали лучше. И, может, это покажется забавным, но мне было очень приятно, что первое место по футболу среди пятых — седьмых классов завоевал наш пятый «В».

Едва мы ввели в какое-то русло футбольную горячку, как вспыхнула другая «эпидемия». Во время перемены около моего класса стали раздаваться оглушительные выстрелы, происхождение которых никто не мог объяснить. Я несколько раз спрашивала ребят — они отмалчивались. Учителя жаловались, что иногда стрельба вспыхивала даже на уроках. Внезапно раздавался оглушительный треск — и снова мёртвая тишина да невозмутимые лица ребят.

И однажды я сказала:

— С завтрашнего дня вы не будете ходить в тир. Раз вы устроили стрельбище в школе, то и хватит с вас этого.

Надо сказать, что в тир ребята ходили с восторгом (их водил туда военный руководитель). Они упражнялись в стрельбе, готовились к соревнованиям — словом, увлекались этим делом. И вдруг: не пойдёте больше на стрельбище!

На другой день я вошла в класс. Ребята встали.

— Здравствуйте. Садитесь!

Все продолжали стоять.

— Вы собираетесь заниматься стоя? — удивилась я.

— Марина Николаевна! — услышала я голос Гая. — Мы не будем больше стрелять в школе, разрешите нам ходить в тир.

— Хорошо. Но кто же стрелял? Я не хочу, чтоб один из вас говорил про другого, пусть скажет тот, кто виноват.

Было несколько секунд нерешительного молчания, и к доске вышел Володя Румянцев.

— Это я стрелял, — сказал он.

— Как же ты это делал?

И тут все стали хором объяснять:

— Марина Николаевна, это очень просто, посмотрите: вот катушка — видите отверстие? — сюда надо насыпать серы, а потом…

Я внимательно выслушала, из вежливости повертела в руках катушку, доставившую нам столько хлопот, и положила к себе в портфель. Ребята проводили её грустным, сожалеющим взглядом.

Живой учебник

— Марина Николаевна, а как стреляет катушка, которую вы у Румянцева взяли? Покажите, пожалуйста, — просит Галя.

— Зачем тебе?

— Я нашим девочкам покажу.

— Только этого не хватало! Ты лучше скажи, почему v тебя щёки и нос в чернилах?

— Это я думала над задачкой…

Галя для меня — живой учебник педагогики. В этом году у неё другая учительница — Евгения Павловна. Я с нею не знакома, как не была знакома и с прошлогодней учительницей Зинаидой Павловной, но ясно представляю обеих, и даже не столько по Галиным рассказам, сколько по её новому отношению к школе.

— Воскресенье кончилось! Воскресенье кончилось! — кричит она по утрам каждый понедельник. — Я иду в школу! Я иду в школу!

Ничего похожего не было прошлой зимой, когда Галя нетерпеливо ждала воскресенья, а в понедельник утром ни за что не хотела просыпаться.

— Марина Николаевна, вот поглядите, — рассуждает она. — В прошлом году у меня всё были тройки, четвёрок совсем немножко. А сейчас четвёрки и пятёрки.

— Почему же это?

— Евгения Павловна очень хорошая. Знаете, она обо всех так заботится, всегда огорчается, если кто болен. И у неё очень много улыбок. Когда девочки с ней прощаются, она каждой улыбается — на всех хватает и ещё остаётся, правда!

В другой раз Галя рассказывает:

— Моя соседка Сёмина Таня потеряла свою ручку и говорит: «Это ты взяла!» Я ей отвечаю: «Чем на меня говорить, поищи получше». Она поискала и нашла под партой и всё равно мне говорит: «Это ты взяла, а потом бросила!» А Евгения Павловна услыхала и даже закричала на неё. Она знаете как сказала? «Как ты смеешь оскорблять человека!»

И я невольно подумала: как это неверно, как неправильно — проучиться четыре года в Москве и не знать таких московских учителей, как та же Наталья Андреевна или нынешняя Галина учительница Евгения Павловна!

Можно ли представить себе студента-медика, который не знал бы имён Бурденко или Вишневского! Студента архитектурного вуза, не знакомого с лучшими образцами старого и современного московского зодчества! Ученика художественного училища, который ни разу не побывал в Третьяковской галлерее! Студента театральной студии, который не перевидал бы лучших актёров столицы!

А мы, студенты педагогического вуза, видели только тех учителей, которые работали в школе, где мы проводили свою педагогическую практику, да и то подчас вскользь, случайно. В вузе мы упустили возможность узнать людей, которые всего убедительнее могли показать нам, что такое педагог и его работа.

«Ты больше не мой ученик»