Читаем Мой Бердяев полностью

Евгения Герцык в «вечный возврат»[374] верила и испытывала «ужас» перед тем, чтобы человеку «на вечность быть распятым»[375]. В ее оценках антропософии уклончивость некоторых суждений Бердяева спрямляется – обнаруживается их простое религиозно – жизненное существо. Антропософию в ее практике Евгения восприняла как прямой путь в преисподнюю, и в ее словах «от Штейнера спасают Сын и Мать»[376] фигура Штейнера вырастает до демонических масштабов. Внешний облик Штейнера, представленный Бердяевым в «Самопознании», также демоничен: это страдалец – аскет, абсолютно «безблагодатный» в силу своей последней гордыни, чей пафос – в стремлении магически овладевать людскими душами[377]. – Но для меня удивительно то, что Евгения, присутствовавшая в 1913 году в Мюнхене на первом представлении драмы – мистерии Штейнера «Страж порога», где показано как раз посмертие членов «антропософической ложи» (выражение Бердяева), не отметила, что сцены этой сакральной пьесы Штейнера – не что иное, как «разговоры в аду»: духовная ученица Мария и ее ближние по карме выясняют, между смертью и новым рождением, «последние» антропософские истины в компании Люцифера и Аримана – антропософских бесов…[378]

Дискурс Бердяева, критикующего оккультное учение о карме, не философской, но также гностической природы. Бердяеву вроде бы достоверно известно, что души людей перевоплощаются, но из этого закона исключены христиане: «Человек, приобщенный к тайне искупления, человек, принявший в себя Христа и к Христу причастный, не подвержен уже кармическому закону, не принужден уже в будущем, в бесконечных эволюциях, изживать прошлого»[379]. Бердяев создает странный миф: миллиарды человеческих душ, не «приобщенных к тайне искупления» по той причине, что жили до Христа или вне христианского мира, обречены на ад дурно – бесконечных воплощений, – тогда как ничтожное, в сравнении с великим сонмом неверных, число «принявших в себя» Христа блаженствуют «с Христом в раю, в лоне Отца Небесного»[380]. Бердяев апеллирует здесь к евангельскому Благоразумному разбойнику, которого Христос за доверие к Себе незамедлительно, на Кресте, удостоил рая – без отрабатывания разбойничьей кармы в бесчисленных перевоплощениях. Но Бердяев словно забывает, что разбойник вступил в рай также с креста… Надежда Бердяева на неподвластность христиан закону кармы совсем не в его духе, – он был противником слишком человеческого представления о праведниках, удовлетворенно взирающих из рая на адские муки грешников. Бердяев излишне оптимистичен – на манер протестантов, убежденных в возможности спастись без аскезы «одной верой» – тем же «принятием Христа». Противопоставляя таким образом «теософии» «христианство», Бердяев тем самым превращает христианство в гностическое учение и, по сути, навстречу мифу Штейнера выдвигает свой собственный миф.

Когда Бердяев «теософии» и «антропософии» противопоставляет «христианство», то надо отчетливо понимать, что это христианство – его, бердяевское, т. е. постницшевское апокалипсическое христианство творчества, ставшего на место спасительной аскезы. Именно творчество противопоставлено у Бердяева закону перевоплощений: «Творчество предполагает преодоление кармы и победу над ней, а не бесконечное изживание ее»[381]. Творчество – это главная категория бердяевского гностицизма, экзистенциально – мистическое делание, цель которого – экстатический выход субъекта в духовный мир[382]. Почему – то Бердяев полагал, что тем самым субъект преодолевает порядок природы и, выступая в «мир свободы», оказывается тотчас же в божественном порядке. И как раз творческого элемента Бердяев у Штейнера не находил, считая, что его оккультное знание получено изучением готовых сведений. – И вот, авторитетный для меня антропософски ориентированный мыслитель К. Свасьян, бесконечно высоко ставя Штейнерову «Философию свободы», как кажется, несравненно меньше ценил Штейнера – оккультиста. По его словам, «философия духа Штейнера, направленная на перерастание природоведения в духоведение», лишь «вынужденно», как бы случайно, по причине лишь отсутствия «философски адекватного языка», «облачилась в теософскую номенклатуру»[383]. А мы – то, говорю от себя, – простенькие, глупенькие – думали, что Штейнер созерцал как раз теософский эволюционирующий Универсум – парообразную Землю – Сатурн, также и Землю – Юпитер, состоящую из образов памяти, – видел, как слагалось тело Иисуса – из эфирного элемента Заратустры и астрального – Будды, и как в это тело при Крещении вошел Логос – Солнечный Дух, – воочию зрил Люцифера с Ариманом, страшных Азуров – но и Михаэля, Изиду – Софию и т. д., и т. д.! Нам – то по наивности казалось, что главное у Штейнера – именно его всеобъемлющее знание, тогда как для специалиста, философа антропософии, теософский дискурс, выражающий подобное знание, это всего лишь язык, использованный за неимением лучшего – собственно философского.