Читаем Мой Бердяев полностью

Перехожу к главному, наверное, аспекту бердяевского понимания бытия и перекличкам экзистенциализма с Каббалой доктора Лайтмана. Бытие в обоих учениях – это, понятно, бытие человеческое. К азам как Каббалы, так и гнозиса Бердяева относится концепт человека как микрокосма. «Человек – малая вселенная, микрокосм», и обратно – универсум есть «макроантропос» и на духовном плане «вселенная входит в человека»: так рассуждал ранний Бердяев[575]. Потому для него метафизика человеческого существования имеет характер всеобъемлющий – весь мир дан человеку в его духовном, т. е. творческом опыте. Но здесь в его учении мы встречаем камень преткновения. С одной стороны, жизненный прообраз бердяевского человека – творца – это гениальная личность: неслучайно в замечательной статье 1926 г. «Спасение и творчество» путь творчества для Бердяева олицетворяется Пушкиным[576] и обосновывается, что этот путь по сути религиозный. Но с другой стороны, Бердяев был человеком церковным. Он исповедовал соборный характер высших истин; кроме того, вместе со всем Серебряным веком, следуя за Соловьёвым, он глубоко проникся интуицией метафизического единства человечества. Именно на ней основан догмат о Церкви как Теле Христовом, внесенный в христианство апостолом Павлом[577]. И Бердяев не мог проигнорировать фундаментальную идею (неразрывно связанную с этим догматом) о том, что, метафизически, природа человека соборна – церковна, что индивид, бытийственно, это фикция и его существование на деле органически включено в существование всего человеческого рода. По характеру Бердяев был индивидуалистом, от ближних он требовал слишком многого, а потому в жизни был обречен на экзистенциальное одиночество. Истина о совокупном Адаме, надо думать, давалась ему с трудом, и его экзистенциализм выглядит преимущественно как Ich-Philosophie.

Тем не менее во всех своих книгах Бердяев как бы делает поправку на «онтологически – космическую» – метафизическую «общность» людей и так обозначает эсхатологическую цель мирового процесса: «В творчестве ‹…› откроется и тайна общественности, тайна нового общения в любви, общения в Духе»[578]. Так он писал в середине 1910-х, как бы намекая на некий соборный – «коммюнотарный» творческий экстаз, на возможность общения «богочеловеческого». Искания новой церковности были типичными для Серебряного века. Бердяев был участником всех собраний на Башне Вяч. Иванова, и ему не понаслышке было известно о тамошнем «общении» в «духе» «Диониса». Эту непристойную «Церковь Эроса» он критиковал и с метафизической позиции. Однако «Церковь Святого Духа» до конца оставалась для него одним абстрактным проектом. Приведу бердяевские тезисы на этот счет уже 1940-х годов: по сути они мало отличаются от ранних положений. Как и прежде, их пафос обращен против «социализации» – принудительной объективации человека, выбрасывания вовне его сокровенного существа. «Царство Божие, искание которого есть сущность христианства, есть ‹…› духовное общество, общность людей, оно социально в метафизическом смысле слова»; «Проблема общения, преодоления замкнутости и уединения – основная проблема человеческой жизни»; «У человека есть глубокая потребность ‹…› во всемирном единении»; «Общество как дух движется исканием свободы, оно основывается на принципе личности и отношениях субъектных, оно движется желанием, чтобы любовь и милосердие были в основании строения общества»[579] и т. д. – под этими словами Бердяева, полагаю, подписался бы и доктор Лайтман.