Читаем Мое простое счастье полностью

– Любовь моя, подробности обсудим позже, а пока просто знай, что я выхлопотал для тебя контракт на три года, прибавку в размере тридцати трех процентов и полную медицинскую страховку. В обмен от тебя хотят большей вовлеченности: ты должна помочь газете упрочить присутствие на рынке путешествий, что бы это ни значило. Есть только одно маленькое «но»: у них мания контролировать каждый шаг подчиненного, поэтому придется переехать в Лондон. Жилье тебе предоставят, пока не акклиматизируешься. Все-таки в том, чтобы твою газету поглотила огромная корпорация, тоже есть свои плюсы.

– Подожди секунду… что значит «Лондон»?

– Любовь моя, если ты не знаешь, что значит «Лондон», я не уверен, что стоило так за тебя бороться.

Я молчала – а что еще мне оставалось?

– Я ведь живу в Массачусетсе, – сказала я наконец.

– Я знаю, что ты живешь в Массачусетсе, но «Беккет-Медиа» жаждет развивать свое европейское представительство. Даже меня собираются туда ненадолго отправить. У тебя был выбор: получить работу с предоставлением жилья в Лондоне или в Берлине. Мне показалось, что до Берлина ты еще не доросла.

– Большое спасибо.

– Ну, это же не навсегда. И потом, ты можешь ездить домой на выходные, правда?

– Из Лондона?!

– Значит, в отпуск. Или на праздники.

– Питер…

– Это уникальный шанс. Такой дается только раз в жизни.

– А как же «Время собирать камни и время разбрасывать камни»? Как же твоя речь о том, что я утратила интерес к колонке? Ты ведь сам сказал, что мне пора двигаться дальше!

– Да я готов был что угодно сказать, лишь бы тебя утешить! И вообще, это же Лондон! Ты обожаешь Лондон. А когда они поймут, какой ты бесценный кадр, мы потребуем перевести тебя обратно в Америку. Всего шесть месяцев, и ты снова в Фермтауне. Самое большее – девять.

– Питер…

– Фермберге?

– Не могу, Питер… сейчас не могу…

– Можешь.

Я покачала головой, словно он меня видит, а потом выпалила правду, чувствуя, как в желудке все переворачивается:

– Сейчас я могу только одно – положить трубку…

* * *

Через час я стояла на пороге ресторана. Я понятия не имела, как реагировать на звонок Питера, зато точно знала, что должна увидеться с Гриффином – загладить или хотя бы попытаться загладить свою вину и объяснить ему, что со мной происходит. И тогда, быть может, я и сама смогу в себе разобраться.

Но когда я вошла внутрь, меня снова охватило смятение: за недавно установленной стойкой, на одном из тщательно вытертых табуретов сидела Джиа – сидела, попивая кофе из высокой кружки и склоняясь к Гриффину. И оба они смеялись и выглядели совершенно счастливыми.

Я застыла на месте. Я застыла на месте, а они одновременно оглянулись на меня.

– Энни… – сказал Гриффин, а Джиа помахала мне рукой.

Я растерялась, не зная, что делать, и тоже вяло помахала. А потом развернулась и выбежала за дверь – слишком быстро, чтобы это показалось естественным.

Гриффин бросился следом, окликая меня по имени. Я всерьез решила не оборачиваться, но обернуться все-таки пришлось – прежде всего потому, что я свернула не на ту улицу и понятия не имела, куда направляюсь.

– Энни, постой… прошу тебя…

Он взял меня за локоть.

– Извини, – бросила я. – Не хотела вам мешать.

– Разве так она выглядела? – спросил Гриффин.

– Разве так это выглядело, – поправила я. – Ты ведь имел в виду «это»?

– А я что сказал?

– Ты сказал «она».

Не знаю почему, но «она» звучало в тысячу раз хуже. Возможно, потому, что в наши отношения опять оказался замешан кто-то посторонний.

– Энни, пожалуйста, послушай. Я вижу, к чему ты клонишь, но, прошу тебя, просто послушай меня. Джиа поссорилась со своим парнем и хотела поговорить со мной, посоветоваться. Вот и все.

– Посоветоваться с тобой? О своем новом парне?

Гриффин кивнул:

– Он не очень хорошо себя ведет.

«И он не единственный», – хотелось мне добавить.

– Гриффин, ты правда думаешь, что она должна обсуждать свою личную жизнь именно с тобой?

– Знаю, звучит глупо, но на самом деле это хорошо – хорошо, что мы разговариваем друг с другом. Для всех нас хорошо. Прошлое нужно оставлять в прошлом. Понимаешь, о чем я?

Я покачала головой, потому что не понимала, о чем он. Зато понимала другое: все у меня в сознании слилось воедино: прошлое и настоящее; Джиа и Ник, Гриффин и я; Джесси, Шерил и Джуд; «Сто открытий», фотографии и снова «Сто открытий». А ведь должны быть какие-то границы, разделяющие время, когда я не знала, что мне нужно, и время, когда знала; время, когда мне хотелось сбежать, и время, когда меня тянуло остаться.

– Может, вернемся в ресторан? – предложил Гриффин. – Здесь очень холодно.

Как бы в доказательство он плотно обхватил себя руками.

Я была все еще обижена, но, несмотря на это – а может, отчасти из-за этого, – все-таки сообщила ему о том, что сделала:

– Я разослала письма всем своим коллегам – ресторанным критикам и журналистам, которые пишут о стиле и об искусстве. Пригласила их приехать на предварительное открытие или в любое другое время. Вдруг тебе интересно.

– Конечно, интересно. Спасибо.

Я пошла прочь – на этот раз в нужном направлении.

– Куда ты? – крикнул мне вслед Гриффин.