Читаем Модели культуры полностью

Подобные случаи можно сравнить с тем, как в нашей цивилизации относятся к человеку, который не придает большого значения личному имуществу. Те, для кого накопление имущества не является достаточной мотивацией, постоянно пополняют ряды бездомных. Если эти люди становятся бездомными, общественное мнение рассматривает их как возможно порочных, так как на самом деле из-за противообщественного положения, в которое они попадают, они легко таковыми становятся. Если же такие люди восполняют это тем, что подчеркивают свой творческий нрав и становятся мелкими художниками-эмигрантами, общественное мнение считает их не порочными, а глупыми. В любом случае общественные устои таких людей не поддерживают, и попытки к успешному самоутверждению обычно оказываются для них непосильной задачей.

С наибольшим успехом решить эту дилемму можно, поступившись своими самыми сильными природными импульсами и согласившись на роль, которая в данной культуре считается почетной. Если этому человеку необходимо общественное признание, то это, как правило, его единственно возможный путь. Один из самых ярких людей зуни принял неизбежность этого пути. В обществе, которое к любого рода влиятельности относится с большим недоверием, он обладал врожденным магнетизмом, который выделял его в любой группе. В обществе, где превозносят умеренность и простоту, он был непокорным и при случае мог действовать жестоко. В обществе, где превозносят уступчивость человека, который «много говорит» (то есть дружелюбно болтает), он был высокомерным и отстраненным. Единственная реакция зуни на таких людей – клеймить их как ведьм. Говорят, будто бы видели как он заглядывал в окно снаружи, а это верный признак ведовства. Во всяком случае, однажды он напился и похвастался, что его нельзя убить. Его привели к воинам-жрецам, которые подвесили его за большие пальцы на балках дома, пока он не признался в своем колдовстве. При обвинении в колдовстве обычно так и поступают. Однако он отправил посыльного к правительственным войскам. Когда они пришли, его плечи уже были искалечены на всю жизнь, и служителю закона не оставалось ничего другого, как посадить в тюрьму воинов-жрецов, которые были ответственны за это бесчинство. Один из этих жрецов был, вероятно, самым уважаемым и важным человеком в современной истории зуни, но, когда он вернулся после заключения в государственную тюрьму, он никогда не возобновлял свои жреческие обязанности. Он считал свою власть сломленной. Это была месть, чуть ли не единственная за всю историю зуни. Она определенно служила вызовом, брошенным жречеству, против которого колдун открыто выступил таким своим поступком.

Однако ход его жизни в течение сорока лет, последовавших за этим неповиновением, был не таким, как можно было бы себе представить. Колдуну не воспрещается принимать участие в культе, поскольку именно через осуждение и лежит путь к признанию. Он обладал великолепной памятью и бархатным мелодичным голосом. Он выучил наизусть невероятные объемы мифов, таинственных ритуалов и религиозных песен. За всю его жизнь за ним записали многие сотни страниц историй и ритуальной поэзии, при этом песен он знал еще многим больше. В обрядовой жизни он был незаменим и перед смертью стал вождем зуни. Присущий ему склад характера привел его к непримиримому конфликту с обществом, и он разрешил дилемму, использовав имеющийся у него талант. Как и следовало ожидать, он не был счастливым человеком. Будучи правителем зуни и занимая высокое положение в своих религиозных группах, выделяясь в своем обществе, он был одержим идеей смерти. Он был обманутым человеком посреди счастливого, довольного народа.

Нетрудно представить, какую жизнь он мог бы прожить среди индейцев Великих равнин, где каждый общественный институт благоприятствовал присущим ему чертам. Личный авторитет, своенравность, высокомерие – все это было бы в почете на том пути, который он мог себе проложить. Угрюмость, неотделимая от его нрава, когда он был успешным жрецом и правителем зуни, не нашла бы места, если бы он исполнял роль военного вождя шайенов. Это было связано не с врожденными чертами его характера, а с нормами культуры, в которой он не нашел выхода для свойственных ему реакций.