Читаем 墨瓦 Мова полностью

Вы спрашиваете о культуре? Что ж, о культуре у меня следующие соображения. Китайцы подражают японцам. Смотрят японское аниме, одеваются как японцы, растят длинные волосы, как японцы. Покупают все эти странные японские игрушки: покемоны, шимаджиро[29], ракобо[30], чебурашки. Все время демонстрируют болезненный японский dedication. Повсюду вешают флажки и стикеры с девизами. При этом киотский менеджер со скином «поднять продажи Минамото к концу года» на рабочем планшете выглядит внятно и по-настоящему, а китаец с наклейкой «хочу хорошо заработать к следующему циклу Луны» на стене кухни, на которой он сортирует куриные потроха, выглядит как фейк и карикатура. Ведь уже по тому, как он работает, без страсти, с ленцой, заметно, что ему этих куриц потрошить до конца жизни. Как вариант – чистить рыбу (скачок по карьерной лестнице). И надеяться, что флажок «хочу хорошо заработать к следующему циклу Луны» когда-нибудь подействует.

Китайцы пьют не такой качественный зеленый чай, как японцы, но, черт побери, с такими же медитативными лицами, как японцы. Они даже могут провести чайную церемонию, во время которой с покерфейсом будут подсчитывать свои доходы за месяц, в отличие от японцев, которые целиком отдаются процессу приготовления и употребления чая.

Но мы, русские, еще хуже. Мы подражаем китайцам, потому что китайцы нам ближе и понятней. Мы думаем, что китайцы – задумчиво-загадочны и преданы своему делу. Не понимая, что мы видим только отражение отражения. Мы в культурной жопе, причем эта жопа – не наша, а китайская. А вы говорите, «белорусская культура»!

Барыга

Я сидел молча и пытался осознать услышанное. Мова, наркотики, триады, Госнаркоконтроль — все это лихорадочно крутилось в голове. — Хочешь липового отвара? – спросила Элоиза. — А что это? – я никогда не слышал о таком напитке. — Это то, что пили тут во времена, когда китайцы наслаждались зеленым и красным чаем.

Хозяйка взяла большой медный чайник и поставила его на огонь. — Не надо! — остановила она Мастера благовоний, который бросился ей помогать. — Не надо, Чу Линь! Я знаю, что на аудиенции у каждого есть свои церемониальные обязанности, и твои состоят в том, чтобы готовить чай для гостя. Но это, во-первых, не чай. Во-вторых, у нас тут, на этой земле, свои понятия о гостеприимстве. И позволь же мне заварить липовый цвет самой. Чу Линь поднес Элоизе большой серебряный ларец с сухими желтыми соцветиями. Она щедро бросила в чайник сразу несколько жменей. Я тем временем нашел в сказанном Элоизой противоречие: — Погодите. Но «приход» от свертков действительно есть. И он – сильный. Если бы его не было, никто не покупал бы мову. — Может быть, может быть, – пожала плечами хозяйка. – Мы с Рогом всю жизнь только на мове и разговариваем. И поэтому никакого помутнения сознания при прочтении текстов не ощущали. — Но откуда же этот психоделический эффект, если мова, как вы говорите, раньше была не чем иным, как нашим родным языком? Элоиза снова заговорила с сильным чувством: — А ты попробуй навязать нации другой языковой порядок и полностью запретить исконные слова родного языка. Мову, на которой была взращена нация. Слова песен, которыми убаюкивала тебя в коляске мать. После этого дай родиться и повзрослеть совсем без мовы одному поколению. И вот этому поколению без родины и корней, продай фрагменты родных текстов за деньги, из-под полы, с угрозой лишения свободы на 10 лет «за наркотики». «Кайф» возникнет сам собой, от столкновения сознания с тем кодом, по которому структурировано бессознательное. Я не понял слова «бессознательное», поэтому решил промолчать. Элоиза, подумав, решила уточнить: — Ни в одном месте на земле не ставили настолько варварских экспериментов. Даже в Ирландии времен правления английской администрации, даже на Шри-Ланке! Никто и никогда не ставил задачу полного уничтожения слов. А поэтому – кто его знает! Если бы англичанам запретили говорить по-английски и этот запрет длился бы на протяжении жизни целого поколения, возможно, следующее поколение начало бы переться от английского языка, как от наркотического стаффа.