Казалось бы, при чем тут Никита?

Концы света

Электричка вздрогнула, тронулась. На север через юг вместе со всем своим содержимым: тележками, баулами, клетчатыми сумками и мешками с продовольствием. И их собственниками, возвращающимися с загородных просторов в привычную городскую шумиху и неразбериху. Среди людей было и трое друзей, пустившихся в обратный путь с экзотических по городским меркам выходных. Хотя, известное дело: что для городских считается в диковинку – все эти баньки, самогоны, туалеты на улице, то для местных давно уже переросло в образ жизни.

В окнах бросались в глаза леса, тянущиеся вдоль электрички. Или, вернее, сама электричка катилась по лесу, по широкой просеке с рельсами. Правда, лес время от времени внезапно прекращался полями, когда-то возделываемыми и окультуренными, а ныне запущенными и зарастающими чем придется. Потому что природа не прочь отдать в пользование человечеству часть своих владений, но как только видит, что очередное человечество опять оказалось неудачным, несостоятельным в смысле умелого природопользования, что оно вновь наигралось, отступило от изначальных помыслов и прожектов, тогда природа просто забирает свое назад. Так затягиваются осокой целые дороги, зеленеют заброшенные заводы и их пристройки, заземляются могучие каналы. Не сразу, конечно, но в историческом времени – сразу.

А вон уже замаячил очередной депрессивный городок, в котором под бетонными заборами с колючей проволокой разгуливают люди в черном. Повышенная склонность к ношению черных и темных всех оттенков одежд, словно напоминали, что жизнь в стране идет неинтересная и неблагодарная: батрачь на своем заводике за подножный корм, никуда не суйся, таскай траур, скорбя по своей неудачной и несостоявшейся жизни, преисполненной несбывшихся надежд и бескрайных разочарований. Но дети заводских депрессивных поселений под воздействием западных культур из телевизоров и журналов еще порой носят пестрые одеяния – оранжево-зеленые или там небесно-голубые. За что уже сейчас подвергаются нападкам со стороны угрюмых сверстников, не приемлющих жизнелюбия и самолюбия, считающих, что если самим им приходится худо, то всем вокруг должно быть как минимум еще хуже. Под подобным прессингом, те дети вскоре и сами перейдут на более темные варианты самовыражения – фиолетовые или коричневые. А когда совсем уж повзрослеют, когда взвалят на себя ношу заводских будней, тогда и переоблачатся в потертые отцовские кожанки и тяжелые поношенные сапоги. И тогда уж наверняка на смену ритмичным RnB и слезоточивым эмо-панкам в их головах упрочатся все те же легенды русского шансона – теперь уже классово-близкие и идейно-понятные.

* * *

Поселок Нововолково встретил Никиту и Димаса неприветливым ветром и остатками солнца, пробивающегося сквозь нахмуренные серые тучи. Глубокая осень – природа сбрасывает маски. Денису же все казалось обычным, поскольку он бывал здесь по несколько раз в году, навещая дядю и тетю, так и не перебравшихся в Ленинград. Пассажиры уверенным шагом спускались с платформы, направляясь по своим делам и участкам. Возле платформы красовался здешний торговый комплекс – пивной ларек с чипсами, уже переживающий предсказуемый кризис, ведь дачный сезон шел на убыль, а местные жители не слишком-то жаловали его количеством посещений в сутки. Женщина из недр ларька, недовольно отбросив свой женский литературный боевик из серии «Убойное убийство», нехотя отпустила молодежи несколько шоколадных батончиков, приобретенных ими скорее из возникшего желания увидеть ее в работе, нежели от голода.