Что, собственно, у него есть? Фамилия — хотя даже в ней Кондо-Мари не был уверен, к тому же записанная на слух, несколько дат. Этого мало. Как напасть на след такого человека в Париже, да еще двадцать четвертого декабря? Он подумал было о чилийском посольстве, потом о Веласко. Но не хотелось возвращаться обратно. Вновь перетрясать тех, кого уже опрашивал.

Тогда он обратился к старому испытанному средству. Стал перебирать в уме свой катехизис фраз из фильмов. И остановился на первой подвернувшейся. Не такой, какой он ждал. Шторм швыряет по каюте Мишель Морган с намокшими волосами. Женщина с кошачьими глазами ругается с мужем. Вздымающийся пол и бьющая в иллюминаторы пена лишь подчеркивают ярость ее слов.

Касдан без труда вспомнил фильм.

«Буксиры». Режиссер Жан Гремийон. 1941.

Мишель Морган выкрикивает мужу в лицо: «Хорошо знаешь тех, кого ненавидишь!» Вот он, ключ. Чтобы выследить берлинского музыковеда Хартмана, в ранней юности, несомненно, заигрывавшего с нацизмом, надо обратиться к злейшим врагам нацистов. Тем, кого они преследовали, уничтожали, сжигали. К евреям.

Вот уже полвека израильская разведка, лучшая в мире, разыскивает нацистов, укрывшихся по всему свету. Они терпеливо отслеживают их перемещения, выявляют места проживания, устанавливают личность. Похищают, судят и казнят.

Десятилетия кропотливой работы. И все ради того, чтобы свершить правосудие во имя своего народа.

Касдан вытащил телефон.

Он тоже благодаря мобильному мог разыскать кого угодно.

Сделав несколько звонков, узнал координаты мемориала Шоа: улица Жоффруа-Ланье, семнадцать, посреди квартала Марэ. Здесь располагался уникальный Центр современной еврейской документации, призванный составить список евреев — жертв Холокоста во Франции — на основе подлинных документов, хранящихся в здешних архивах.

Он слушал гудки своего мобильного. Сегодня воскресенье, к тому же канун Рождества. Но евреи не придерживаются христианского календаря.

— Алло?

Касдан назвал свое имя и звание и спросил, открыт ли сегодня Мемориал для посетителей. Ему ответили «да». А центр документации тоже открыт? Да. Значит, эксперты центра на рабочих местах?

— Нет, не все, — отвечал голос. — У нас сегодня сокращенный рабочий день.

— А найдется хотя бы один специалист по Второй мировой войне и нацизму?

— Сегодня здесь один молодой исследователь. Давид Бокобза. Хотите, я вас с ним соединю?

— Просто предупредите, что я сейчас подъеду.

42

Мемориал Шоа находился не в центре Марэ, как думал Касдан, а на границе Четвертого округа, в открытом всем ветрам квартале, напротив острова Сен-Луи. Современное здание, равнодушно взиравшее на Сену, возвышалось над другими строениями, по большей части относившимися к XVII и XVIII веку.

Касдан представился и попросил сообщить о его приходе Давиду Бокобзе. В холле располагалась фотовыставка. Большие черно-белые зернистые снимки, похоже, были сделаны добрых полвека назад. Армянин подошел поближе и надел очки. На одной из фотографий молодые мужчина и женщина шли по равнине. Ветер дул прямо в их красивые лица. Из них бы получилась прекрасная пара, но женщина была голой, а мужчина держал винтовку. Подпись гласила: «Эстония, 1942. Солдат Айнзацгруппен конвоирует женщину к братской могиле для расстрела».

Охваченный отвращением, Касдан выпрямился. Ему шестьдесят три года, а он все никак не может привыкнуть. Откуда исходит зло? Это стремление к разрушению? Безразличие по отношению к самому драгоценному дару — Жизни? Касдану вспомнились слова, брошенные охранником в Освенциме заключенному Примо Леви: «Здесь не спрашивают, за что».

А еще его потрясали убожество и трусость самих палачей. Раз ты сам убиваешь, то должен смириться с тем, что тебя тоже могут убить. Не жалеть самого себя. Но какое там! Угнетатели всегда цеплялись за свою жалкую жизнь. Гиммлеру при посещении Треблинки стало дурно. Нацисты, оказавшиеся в плену в русских лагерях, были грязными, испуганными, опустившимися, боялись голода и побоев. Обвиняемые на Нюрнбергском процессе использовали любую лазейку, чтобы преуменьшить свою ответственность и спасти свою шкуру. Гнусные подонки, чья власть держалась только на том, что когда-то они приняли сторону сильных.

— Вы хотели меня видеть?

Касдан повернулся и снял очки. Перед ним стоял молодой человек. В кипе и в оксфордской рубашке в тонкую полоску с подвернутыми рукавами. На его веснушчатом лице особенно выделялся открытый взгляд. Прозрачный, смешливый, ничего не скрывающий и ждущий того же от других. Армянин назвал свое имя и звание и упомянул о расследовании, не вдаваясь в подробности. Давид Бокобза весело кивнул в ответ. Похоже, внушительная фигура Касдана его нисколько не впечатлила.

Мягким голосом с приятным легким акцентом он произнес:

— Я думал, что во французской полиции в отставку уходят гораздо раньше.

— Я в отставке. Консультирую судебную полицию.

Израильтянин вытянулся по стойке «смирно», изобразив восхищение:

— У меня нет кабинета. Пойдемте в комнату, где я работаю.