Все сели. В программе значилось четыре хорала. Первым шел отрывок а капелла из Турнейс-кой мессы четырнадцатого века, «Gloria in excelsis Deo».[33] Затем «Stabat Mater dolorosa»[34] в сопровождении фортепиано из кантаты «Stabat Mater» Джованни Перголези, написанной в восемнадцатом веке. Третьей — программка придерживалась хронологического порядка — «Песня Жана Расина», опус одиннадцать Габриэля Форе в переложении для голоса и фортепиано. И наконец, «Три маленькие литургии божественного присутствия» Оливье Мессиана.

Касдан как раз размышлял над предстоящей ему скукой смертной, когда появился дирижер. Снова послышались аплодисменты. Он подумал о Вильгельме Гетце. Случалось ли ему дирижировать этим хоралом? Жил ли он здесь?

Хор запел. И тут же голоса перенесли его в иной мир, где не существовало ни половых различий, ни грехов, ни земного притяжения. Касдан вспомнил «Мизерере», который слушал в доме Гетца, когда побывал там впервые. С этого все и началось. С этой чистоты. С нот, напоминавших дыхание небесного органа. Но в его истерзанном мозгу возник другой звук: крик боли Гетца, бьющийся в свинцовых трубах.

Многоголосие заполняло пространство и, вопреки теплым тонам дерева, вызывало образы ледяных аббатств, суровых каменных сводов, монашеских одеяний и жертвоприношений. Отрицание жизни с дальним прицелом, застилавшее реальность, земной мир мрачным покровом.

Касдан сосредоточился на лицах детей. Своей бесплотностью они напоминали серебряные маски из прошлой ночи. Такие же холодные и лишенные выражения. С содроганием он ощутил жестокость ночной игры, угрозу, исходившую от детских фигурок — живого воплощения жажды убийства. Он оказался в самом логове кошмара. Среди этих хористов с пергаментными лицами были и палачи Режиса Мазуайе. «Дети-боги» Волокина, убийцы Хартманна, ангелы дьявольской чистоты…

62

— Нокаут в четвертом раунде. Победитель Оливье Мессиан.

Касдан очнулся от сна. Над ним склонился мужчина лет шестидесяти, с квадратной физиономией и коротко стриженными волосами с проседью. Касдан чувствовал у себя на плече его тяжелую руку. Он выпрямился на скамье. Зал опустел.

— Боюсь, я не продержался даже до Перголези, — пробормотал он. — Мне очень жаль.

Мужчина с улыбкой отступил. Он был невысоким, но массивным. Одет не в черный пиджак сектантов, а в темно-серый двубортный костюм, строгий, как униформа.

— Я — Валь-Дувшани, — представился он. — Врач из местной больницы.

— Очень жаль, — повторил Касдан, вставая и понемногу возвращаясь к реальности.

Врач протянул свою визитку. Касдан прочитал двойную фамилию. Нелегко определить ее происхождение. Словно угадав его мысли, Валь-Дувшани пояснил:

— Сложная фамилия. Как и моя история.

Он указал на двойную дверь, откуда доносился гул фуршета:

— Пойдемте пропустим по стаканчику. Глоток пива пойдет вам на пользу.

— Пива?

— Мы сами его варим.

Это «мы» говорило о многом. Валь-Дувшани входил в секту. И даже занимал в ней видное положение. Касдан послушно пошел за ним. Двери открылись. Там собралась вся публика. Люди стояли с бокалами в руках, улыбаясь и болтая. Празднование Рождества в провинциальной мэрии, совершенно такое же, как те, что сейчас происходили по всей Франции.

Подтолкнув Касдана поближе к ним, врач шепнул:

— Пейте. Ешьте. Восстанавливайте силы!

Касдан направился к буфетной стойке. За прилавком с бокалами и блюдами стояли казавшиеся бесполыми молодые люди.

— Чего желаете, месье?

На этот раз ему удалось уловить, что именно его так смущало в этом голосе.

— Пиво, пожалуйста.

Молодой человек открыл бутылку без этикетки. Касдан попытался его разговорить:

— Как вы тут? Не тяжело подолгу стоять на ногах?

— Мы привыкли, — ответил тот, наполняя бокал.

— Часто устраиваете приемы?

— Нет.

Он положил конец разговору, протянув бокал и повернувшись к Касдану спиной. Но тот уже нашел ответ. Он знал, что показалось ему странным. Голос этого мальчика был лишен признаков пола. Ни мужчина, ни женщина. И возраст не определишь. Касдан вообразил самое худшее: кастрация, инъекции веществ, останавливающих половое развитие детей. А может, и болевое воздействие, подавившее созревание подростков, подобно тому, как японские мастера прекращают рост дерева с помощью ужасной проволочной сетки, пока не сформируется уродский бонсай. Вот-вот, это половой бонсай…

Он отпил глоток пива. Недурно. И тут же его захватило воспоминание. Он вспомнил об американской секте «Haven's Gate»,[35] члены которой покончили с собой в конце девяностых годов прошлого века, чтобы попасть на космический корабль, ожидавший их за далекой кометой. Касдан читал статью в «Монде». По правилам этой секты, все различия между мужчинами и женщинами следовало уничтожать. У всех сектантов-самоубийц, найденных на ранчо Санто-Фе в Калифорнии, была одинаковая короткая стрижка и мешковатая черная форма вьетконговцев. Большинство мужчин оказались кастратами.

— Вы не из этих краев?