Несколько секунд он наслаждался приходом. Все отступило. Мир. Его власть. Вес. И сменилось невероятной, сладостной легкостью. Время исчезло. Выгнувшись от удовольствия, Волокин воображал, что он катается на доске по млечной пене. Воздушные пузырьки нежным ветерком потрескивали в ушах, словно в какое-то безумное утро он забыл смыть гель для бритья…

От невыносимого блаженства у него перехватило дыхание. Он икнул. Такое случается сразу после оргазма. Потом медленно откинулся назад, на кровать, покачиваясь от наслаждения и ясности. Он превратился в тело, вращающееся по орбите собственного удовольствия, собственного мозга, томившегося на слабом огне, золотистого, словно будда в глубине грота.

Вспомнить…

Сосредоточиться на прошлом, чтобы разрубить узел правды…

Он закрыл глаза и почувствовал, как что-то в нем поддается.

Что-то хрустнуло, сильно, как кость под руками остеопата.

И потом, черт… да, дверь открылась…

Произошла вспышка, и он узнал.

61

Первым впечатлением от Колонии стали ворота с электронным замком, изгородь из стальных прутьев, ощетинившаяся острыми лезвиями, очевидно под напряжением, и сторожевые башни. Навстречу ему вышли два молодых человека. С румяными кукольными лицами и тонкими волосами, укутанные в толстые куртки из черного полотна, как у железнодорожников прошлого века.

Они заставили Касдана выйти из машины. Тщательно ее осмотрели. На выезде из Флорака армянин припрятал пистолет в углу багажника, под запаской. Охранники поинтересовались, нет ли у него с собой камеры или фотоаппаратов: любые съемки на территории Колонии запрещены. Изучив его документы, очень вежливо попросили разрешения его обыскать. Подобная бдительность выглядела нелепо. Речь шла всего лишь о концерте вокальной музыки, проходившем в безобидной общине. Но армянин не стал возражать. Неподходящий момент, чтобы обращать на себя внимание. Одно то, что он парижанин, делало его подозрительным.

Охранники поблагодарили его. Все это выглядело крайне двусмысленно: с одной стороны, мягкость и любезность в обращении, с другой — личный досмотр и острия на ограде. Касдан снова сел в машину. Он въехал в ворота со странным ощущением любопытства, к которому примешивался страх…

Теперь он ехал по территории Колонии и мог судить о ее размерах. Насколько хватало глаз, простирались возделанные поля, образуя правильные геометрические фигуры. В это время года почти все пашни были голыми. Часть земли прикрыта пленкой. А некоторые участки, возможно предназначенные для выпаса скота, представляли собой скошенные лужайки. На горизонте, словно серебряные колокольни, возвышались силосные башни.

Угодья растянулись на несколько километров. Касдан взял с собой распечатки страниц с сайта «Асунсьона», но не успел их прочитать и не представлял, какой именно сельскохозяйственной деятельностью занимались последователи Хартманна. Даже в период зимней спячки эти земли буквально дышали плодородием и тучностью. Во всем здесь ощущались размах и богатство бывшей Колонии в Латинской Америке. Словно чилийцы перенесли во Францию первозданное величие своей родины. Целинные земли, нетерпеливо ждущие посева.

Показалась очередная ограда. На сей раз деревянная. Стена вилась среди зарослей, повторяя очертания косогоров, словно Великая Китайская стена в миниатюре. Касдан вспомнил об акации ситтим и о тросточках. Этот забор сколочен не из столь редкого дерева, но Касдан не сомневался, что и здесь, возводя твердыню против современной цивилизации с ее пороками, использовали благородную древесину. Общественные строения Колонии — административные здания, больница, церковь, школы, общежития для сельскохозяйственных рабочих — очевидно, располагались за забором.

Новый пропускной пункт. С еще более строгими правилами.

На этот раз охранники — все те же здоровые и вежливые парни — осмотрели машину снизу с помощью зеркала, тщательно обыскали багажник. Касдан снова подумал о своем пистолете, но он был закреплен прямо внутри колеса. Ему пришлось снять пальто и ботинки, пройти через рамку металлоискателя. У него опять потребовали документы и сфотографировали их цифровым фотоаппаратом. Было пятнадцать десять, но Касдан не беспокоился. Он догадывался, что здешние жители общались по рации и концерт без него не начнется.

Он попробовал завязать разговор:

— Много народу приехало?

— Как каждый год.

Он кое-что заметил. Какую-то особенность в голосе говорившего, может быть акцент.

— А что будут петь?

— Вам дадут программу.

Нет, это не акцент… Что-то в тембре голоса, от чего становилось не по себе. Касдан открыл было рот, чтобы продолжить разговор, но ему вернули документы вместе с планом, на котором был отмечен маршрут. Разговор окончен.