Читаем Мистер Вертиго полностью

Я начал его посыльным: бегал по поручениям и выполнял мелкую работу. Подносил зажигалку, отдавал в чистку костюмы, покупал его подружкам цветы и надраивал колпаки на колесах; я бежал на свист, как ретивый щенок. Звучит это унизительно, однако лично я ничего не имел против, чтобы побыть лакеем. Я знал, мое время придет, и, под крылышком Бинго, чувствовал к нему лишь благодарность. В конце концов, шла Депрессия, и на что еще я мог рассчитывать? У меня не было ни образования, ни опыта, ни профессии, кроме той, о какой следовало забыть, так что я запихнул свою гордость куда подальше и делал, что велено. Если бы, чтобы заработать на жизнь, мне сказали лизать башмаки, лизал бы как миленький, и более того — стал бы лучшим башмаколизом штата. Кому какое дело, что мне приходилось выслушивать его болтовню и смеяться шуточкам? Бинго был отличный рассказчик, и, собственно говоря, шутить он, когда хотел, тоже умел.

Потом, убедившись в моей преданности, он отпустил поводок. Начиная с весны я двинулся вверх, и с тех пор вопрос состоял только в том, насколько быстро я одолею следующую ступеньку. Бинго дал мне напарника, бывшего боксера, которого звали Заика Гроган, и вдвоем с Гроганом мы еженедельно обходили все кондитерские, рестораны и бары, собирая для О'Мэлли дань, причитавшуюся за «крышу». Заика Гроган был не мастер вести беседы, что явствовало из его прозвища, и я молол языком за двоих, а когда нам случалось столкнуться с разгильдяем и лодырем, отказавшимся платить мзду, столь живо рисовал, какая участь ожидает таких клиентов, что Заике почти что не приходилось пускать в ход кулаки. Он, разумеется, был полезен, отлично играя роль убедительного аргумента и альтернативного варианта, однако я ставил себе задачей только так его и использовать, ловко улаживал спорные моменты, чем и стал вскоре гордиться. Через короткое время Бинго, который следил за моими успехами, повысил меня в должности, отправив собирать лотерейный налог в Южном районе. С Заикой мы поработали хорошо, но одному мне было еще лучше, так что потом шесть месяцев я ходил по цветным кварталам, заговаривал зубы клиентам, и за выигрыш в пару долларов они платили мне медяки и серебряные монетки. У всех — от церковного сторожа до мальчишки, уличного разносчика газет, — была собственная система, и им нравилось мне про нее рассказывать, а мне нравилось их слушать. Откуда они только ни брали цифры. Цифры снились, получались в результате сложения — или деления — цены на картошку, даты рождения, числа трещин на тротуаре, суммы номерных знаков на автомобилях, номера счета из прачечной или числа прихожан, в воскресенье пришедших на проповедь. Поскольку шанс выиграть в лотерее обычно равнялся нулю, если они проигрывали, то зла на меня не держали, зато в тех редких случаях, когда кто-то все же выигрывал, я становился посланцем Госпожи Удачи, придворным ее кавалером, герцогом Ее Величества Фортуны, и приятно было смотреть, как светлели при виде меня их лица и они легко расставались с деньгами. Одним словом, славная была работка, так что когда я снова пошел на повышение, жалко было бросать.

После лотереи, в начале 1936 года, я занялся тотализатором и отвечал за ставки в одном грязном, прокуренном притончике, в задней комнате при химчистке, располагавшейся на Локаст-стрит. Посетители приходили туда будто что-то сдать в чистку, бросали грязные штаны и рубахи возле прилавка и проходили дальше, в глубь помещения, сквозь ряды висевшей на плечиках одежды. Много кто из переступавших порог задней комнаты посмеивался на счет того, как их у нас чистят. Это же было постоянным предметом шуток и среди моих подчиненных, а еще мы заключали пари, сколько человек сегодня сострит по этому поводу. Мой кассир Уальдо Макнейр однажды сказал: «Здесь единственное место в мире, где тебе одновременно чистят штаны и карманы. Но проиграйся хоть в пух и прах, последняя рубашка таки останется за тобой».