Читаем Мистер Вертиго полностью

На лечение Молли ушли все наши сбережения. Я за четыре месяца задолжал за квартиру, хозяин грозил выселением, а единственное, что у меня осталось, это старый «форд-фарлайн», с помятой решеткой и неисправным карбюратором. Примерно через три дня после выхода из больницы мне из Денвера позвонил любимый племянник и сказал, что есть работа. Дэн в семье был самый способный — первый Куинн профессор колледжа, — и он уже несколько лет как жил в Денвере с женой и ребенком. От отца Дэн узнал о том, что произошло, так что объяснять, как у меня обстоят дела с банковским счетом, было не нужно. Работка так себе, сказал он, но, может, стоит сменить обстановку. Да какая такая работка? — спросил я. Будешь стражем порядка, ответил он так, чтобы меня не обидеть. Хочешь сказать, дворником? — сказал я. Ну да, укротителем метел, сказал он. Дворник нужен был в здании, где он вел занятия, и в случае, если я был готов перебраться в Денвер, он мог бы и замолвить словечко. Отлично, почему бы, черт побери, и нет, сказал я и еще через два дня сложил в «форд» кое-какие пожитки и направился в сторону Скалистых гор.

Я так и не доехал до Денвера. Не потому, что вдруг сломалась машина, и не потому, что мне перехотелось идти в дворники, однако жизнь полна неожиданностей, и я попал совсем не туда, куда собирался. Все объясняется просто. Я был еще под впечатлением от больничных снов, дорога тоже навеивала воспоминания, и я, увидав пограничный щит штата Канзас, не смог удержаться от искушения совершить краткое сентиментальное путешествие по старым местам и свернул на юг. Крюк небольшой, сказал я себе, а если я ненадолго задержусь, то Дэн не рассердится. Я хотел часа два погулять по Вичите и посмотреть на дом миссис Виттерспун — каким он стал. Как-то раз, вскоре после войны, я попытался отыскать ее в Нью-Йорке, но имени в телефонном справочнике не нашел, а название компании забыл. Я понял, что она умерла, как и все те, кого я любил.

По сравнению с двадцатыми город здорово вырос, но скучища там была та же. Стало больше домов, людей и улиц, но когда я присмотрелся, увидел, что как был он стоячим болотом, так таким и остался. Теперь они себя здесь называли: «Воздушная столица мира», и, увидев эти торчавшие по всему городу рекламные щиты с таким плакатом, я здорово посмеялся. Они имели в виду построенные здесь авиакомпаниями заводы, а я невольно подумал о себе, о мальчике-настоящей-птице, у которого здесь когда-то был дом. Найти его удалось не сразу, поездить по улицам пришлось больше, чем я предполагал. Когда-то, много лет назад, дом стоял в стороне, на окраине, на обочине грунтовой дороги, а теперь, когда город разросся, дом влился в жилой массив. Теперь это была улица, которая называлась Коронадо-авеню, и вид у нее был вполне современный: фонари, тротуары, черный асфальт на проезжей части, белая полоса разметки посередине. Но выглядел дом отлично, тут и говорить нечего: кровельная дранка сверкала на фоне серого ноябрьского неба свеженькой белизной, над крышей смыкались кроны огромных, посаженных еще мастером Иегудой деревьев. Кто бы ни были его хозяева, они за ним хорошо следили, а время облагородило, и теперь он смотрелся как историческая достопримечательность, почтенная реликвия минувшей эпохи.

Я припарковал свой автомобиль и поднялся на крыльцо. День еще только клонился к вечеру, но в окне первого этажа горел свет, и я решил, что коли уж я приехал, то пойду до конца, и позвонил в звонок. Не людоеды же здесь живут, может быть, впустят в дом, покажут, как тут и что, из уважения к прошлому. Больше я ни на что не рассчитывал: просто войти и взглянуть. Стоять на крыльце было холодно, и я, в ожидании, пока мне откроют, не-вольно вспомнил, как попал сюда впервые, замерзший до полусмерти после блужданий в страшной метели. Мне пришлось позвонить еще раз, и тогда только раздались шаги, дверь открылась, но я так увлекся воспоминаниями о первой своей встрече с миссис Виттерспун, что не сразу сообразил, что женщина, которая стоит передо мной, она и есть: старше, воздушней, в морщинках, но все равно это была она, та же самая миссис Виттерспун. Я узнал бы ее где угодно. С 1938 года она не потолстела ни на фунт, волосы у нее были выкрашены в тот же рыжий пижонский цвет, а ясные голубые глаза были голубыми и ясными, как прежде. Ей должно было уже быть года семьдесят три или семьдесят четыре, но на вид ей было от силы шестьдесят, в крайнем случае шестьдесят три. Как всегда, в модном платье, с прямой, как всегда, спиной и, как всегда, с сигаретой в зубах и со стаканом шотландского виски. Такую женщину не любить невозможно. За время после нашей с ней встречи мир успел рухнуть, воскреснуть, перемениться, а она оставалась такой же.