Тем временем в Версале на Парижской мирной конференции обсуждали победу союзников. Затянувшиеся переговоры подходили к завершению, и Селфридж планировал масштабное празднование. Его креативный директор Эдвард Голдсман отправился в Париж, где получил особое разрешение делать зарисовки и фотографировать в знаменитом Зеркальном зале. Чудо, сотворенное Людовиком XIV, стало основной темой для оформления магазина в честь подписания мирного договора. С затратами не считались, и витринами дело не ограничилось. Композиция выплеснулась за пределы магазина, на улицу, где раскинулся курдонер[25] с величественными гипсовыми колоннами и барельефными фигурами, держащими щиты и флаги. Украшены были даже фонарные столбы. Магазин «Селфриджес» более не являлся частью Оксфорд-стрит. Для тысяч людей, собравшихся полюбоваться на это зрелище, универмаг стал самой Оксфорд-стрит.

Глава 11. Пороки и добродетели

Сменилось десятилетие, оркестр играл новые хиты в ежедневно переполненном «Палм-корт», где между танцами можно было выпить чаю. Некоторых из наблюдавших все это поражало, сколь многие находят время на танцы. Но в эпоху, когда найти работу было все тяжелее, зачастую сами танцы превращались в работу. Немало безработных офицеров танцами зарабатывали на жизнь. Военная вдова без труда могла найти себе «джентльмена-партнера» для каждого раунда, а импресарио Альберт де Курвий похвалялся, что многие из небесталанных хористов, выступавших в его постановках на Лондонском ипподроме, имели награды – «Военный крест» или орден «За выдающиеся заслуги». Однако медали не помогали платить за аренду.

В «Палм-корт» не брали платы за вход – Гарри резонно считал, что между танцевальными раундами посетители будут не прочь пройтись по магазинам. В отеле «Пиккадилли» или в «Кафе-де-Пари» плата за посещение «вечернего чая с танцами» составляла четыре шиллинга, в более шикарном «Савое» – пять. Одиночки всего за два шиллинга могли купить себе чай и дружеское участие в «Риджент-пэлас» или в танцевальном зале «Астория», где, по слухам, девушки могли предложить желающим не только танец. Потерянные и одиозные личности отправлялись на Лестер-сквер в Далтонский клуб Мамаши Кейт Мейрик, назначение которого ни для кого не было секретом – за два фунта девочки Мамаши предлагали куда больше, чем дружеское участие. Когда впоследствии миссис Мейрик предстала перед судом по обвинению в аморальном поведении, в свою защиту она заявила, что «Уэст-Энд всегда был рассадником порока» и что «ее девочки просто приносили радость мальчикам, страшно изувеченным войной».

Популярностью в то время пользовался мюзикл «Вот так веселье!», но, как тонко подметила миссис Мейрик, поводов веселиться было мало. Большинство молодых людей независимо от происхождения мучительно пытались склеить свои жизни, вдребезги разбитые кошмарами войны. Демобилизация была безжалостно быстрой, поддержка правительства – практически никакой, а будущее для большинства бывших солдат – безрадостным. Кто-то был потрясен настолько, что не мог преодолеть боль без прописанного врачом морфина, или кокаина, или запрещенного, но широко распространенного опиума. Кто-то искал спасения от воспоминаний о кровавом месиве окопов в бутылке. Огромное число молодых людей, не получивших образования, но наученных убивать, примкнули к лондонским бандам, промышлявшим рэкетом. На Оксфорд-стрит участились мелкие преступления – магазинные и карманные кражи, похищения сумочек. В «Селфриджес», где открытая планировка этажей делала товар особенно уязвимым, было дополнительно нанято двенадцать бдительных инспекторов-охранников.

Вину за все невзгоды общества пресса возложила на «выпивку, танцы и наркотики» – особенно на последние, ведь истории о запрещенных препаратах так нравились публике. Когда в 1918 году юная и весьма недурная собой танцовщица Билли Карлтон покинула этот свет от передозировки кокаина, ее спутник, модный дизайнер Реджи де Вёлль, был обвинен в непредумышленном убийстве и стал объектом яростных нападок журналистов. Дело кончилось тем, что мистер де Вёлль, потерявший к тому времени весь свой шарм, был признан невиновным – из всех пороков ему вменили «женственное лицо и жеманную ухмылочку», с каковыми он и канул в неизвестность. Подлинным же злодеем признали китайского иммигранта Лау Пин Ю, торговца наркотиками, который работал на самого крупного поставщика в Британии – Великолепного Чанга. Таблоиды как в истерике заголосили о «желтой угрозе из квартала Лайм-хаус», заклиная матерей «не подпускать дочерей к китайским прачечным или любым другим заведениям, где собираются желтолицые». В 1920 году Акт об опасных лекарствах полностью запретил кокаин, который каких-то шесть лет назад армия начала раздавать солдатам в таблетках.