Перевертыш умело дрался своими фамильными голубыми кинжалами, ни на миг не прекращая защищать своего нанимателя. Каждый его удар попадал в цель, во все стороны летели ошметки, с хрустом ломались полусгнившие кости. Однако на смену упавшим поднимались новые бойцы.

— Дом Саади, их не берет ни сталь, ни бронза, нужны заклинания Матери мертвых.

— Я не колдун, ты же знаешь! Ах, дьявол, получай!.. И ты — тоже, на тебе, скотина! Ты же знаешь, Кой-Кой, что человек, не рожденный магом, сгорит за пару месяцев, если начнет творить формулы…

— Тогда бей их огнем!

— Ты говорил мне, что во время бронзовой стражи…

— Во время любой стражи тебе не стоит обнаруживать себя, — простонал перевертыш, растекаясь лужей под клыками очередной бестии, — твой брат-огонь пострашнее любой магии. Но сейчас… ах, ты, гад!.. сейчас не до споров, нас просто сожрут!

Рахмани кинул запасной меч в ножны, сосредоточился, призывая покровителя. На пару песчинок ветер стих, прекратились шипение и хохот, момо отпрянули назад, словно почуяв опасность.

Но ненадолго.

Мгновение — и они с хохотом ринулись на беззащитного, как им показалось, человека.

Рахмани выкинул впереди себя ладони. Четверо ближайших мертвецов вспыхнули жирными факелами, прочие с воем подались назад. Рахмани бросился на помощь Кой-Кою. Перевертыш был ранен в трех местах, он держался из последних сил, используя фамильную магию.

— Со мной… все в порядке… береги мешок…

Они снова подбирались, ползли под землей, расталкивали замшелые камни. А из черного зева склепа собиралось выбраться на свет нечто отвратительное. Оно еще не дотянулось до верхних ступеней, но у Саади начали искрить пальцы и волосы, как всегда случалось перед встречей с необычайно сильной магией.

— По поющим нитям твоим, по спирали бесконечных миров твоих, проведи меня верного…

На изрытой тропе возник очередной холмик. Тяжело дыша, перевертыш и человек прижались друг к другу спинами. Голубые серпы на локтях Кой-Коя были наполовину изгрызены, точно их поел древоточец.

— Аша Вашихта, премудрый, дважды по сорок раз шепчу я славу именам посвященным, проведи и направь меня, верного…

Человек успел чуть раньше. Золотая гудящая стена огня опередила гнилостный ледяной выдох болота. Воющий хор голосов забился на высокой ноте. Рахмани разворачивался, исступленно выкрикивая слова молитвы. Его руки превратились в молнии. Брат-огонь рвался наружу с той первобытной яростью, с какой гулял по твердям десятки тысяч лет назад, когда никто не мог его остановить, кроме воды…

Поток синего пламени с ревом заткнул перекошенную пасть склепа, ворвался внутрь, выжигая себе путь среди подземных лабиринтов. Раскалившиеся камни крошились и оседали с криками боли, почти как живые…

— Достаточно, хватит, хватит, дом Саади!

Рахмани ослабил напор.

Кой-Кой еле успел подхватить свою поклажу и серебряную клетку, чтобы они не угодили в пламя. В радиусе сорока локтей от тропы не уцелело ничего. Болотная вода вскипела, мрамор усыпальниц оседал порошком. Жирная копоть хлопьями опускалась на тлеющую землю. Дотла выгорели корявые деревья, кусты и папоротники. Тропинки между надгробий спеклись в блестящую корку. От момо осталось несколько жалких кучек золы. Дальше, за гранью сплошного пожарища, брат-огонь с ревом пожирал все, до чего мог дотянуться. Кренились полусгнившие кресты, раскалывались мраморные изваяния, у химер отпадали крылья и головы. Искусственные холмы оседали со стоном, окончательно погребая под собой то ли живых, то ли мертвых обитателей. От жара у самого Рахмани затлели брови.

— Кто здесь играет с огнем?

Рахмани еле сумел сдержаться. В голубом свете рябой луны, сияя бронзой, высились четыре стражника. Двухголовый пес беспокойно принюхивался к золе. Зеркальная чаша на локте крайнего стражника роняла скупые серебряные слезы.

— Клетка? Вольный охотник? — грозно спросил командир стражи. — Забирай свое барахло, ты пойдешь с нами, — не дожидаясь возражений, циклоп повернулся и зашагал через кусты.

— Покорись, дом Саади. Любое сопротивление страже оборачивается здесь на себя. И молись, чтобы они меня не заметили, — вполголоса произнес плащ, уютно устраиваясь на широких плечах молодого парса.

33

В брюхе летучей гусеницы

В животе гусеницы оказалось не так уж противно, как хирург Ромашка предполагал. Он смутно понял из объяснений Марты, что крупные породы гусениц обладают особым отталкивающим запахом, сбивавшим с толку нюхачей. Скорее всего, гусеницы просто воняли так сильно, что портилось обоняние у любого охотника. Первый час после старта Толик едва удерживался, чтобы не вытошнить остатки жалкого обеда. Но постепенно кое-как приноровился, даже подремать удалось.