Читаем МИР ТЕСЕН полностью

— Мы сидели поближе к хвосту самолета, как раз позади крыла. Бизнесмен занимал место у окна, а я соседнее. Минут через десять после взлета, когда стюардессы собирались разносить напитки — до нас доносилось звяканье бутылок, — торговый представитель вдруг отвернулся от окна, похлопал меня по руке и сказал: «Извините, вы не могли бы взглянуть в окно? Не пойму: мне это кажется или у нашего самолета загорелся двигатель?» Я, потянувшись через него, посмотрел в иллюминатор. Там, конечно, было темно, но язычки пламени, вырывающиеся из двигателя, были вполне различимы. Вообще говоря, можно ожидать, что в темноте из сопла двигателя будет исходить огненное сияние. Но то, что я увидел, действительно походило на загоревшийся двигатель. «Даже не знаю, — сказал я бизнесмену, — но, скорее всего, здесь что-то не так». «Может, надо кому-нибудь сказать об этом?»-спросил он. «Надо полагать, они и сами это уже видят», — ответил я. А все дело было в том, что ни один из нас не хотел сглупить, понапрасну подняв панику. К счастью, пассажир, сидевший через проход, заметил нашу возню и подошел взглянуть. «Господи!»-воскликнул он и нажал кнопку вызова стюардессы. Наверное, он был инженер или что-то вроде этого. А стюардесса как раз подкатила к нам тележку с напитками. «Если вы хотите выпить, вам придется немного подождать», — сказала она ему. Из-за задержки рейса экипаж был в несколько раздраженном состоянии. «Известно ли капитану, что у самолета загорелся бортовой двигатель?»-спросил инженер. Стюардесса вытаращилась на него, потом искоса взглянула в окно и понеслась по проходу, толкая впереди себя, как коляску с младенцем, свою тележку. Не прошло и минуты, как мужчина в форме — наверное, второй пилот — показался в проходе с фонарем в руках. Он встревожено посветил в окно. Двигатель действительно был объят пламенем. Второй пилот со всех ног бросился в кабину. Самолет сделал стремительный вираж и полетел обратно в Геную. Капитан обратился по радио к пассажирам, объясняя, что по технической причине самолет сделает вынужденную посадку, и предупредил, чтобы все были готовы к экстренной эвакуации из салона. Затем кто-то другой проинструктировал нас о том, что надо делать. Должен сказать, его голос звучал на удивление спокойно и сдержанно.

— Это запись, — пояснил Моррис. — У них на все случаи жизни заготовлены кассеты. Как-то раз я летел в реактивном лайнере над Скалистыми горами, и стюардесса по ошибке поставила кассету аварийной посадки. Как сейчас помню: чудный солнечный день, девять тысяч метров над землей, и вдруг нам объявляют спокойным голосом: «Самолет произведет вынужденную посадку на воду. Если вы не умеете плавать, не поддавайтесь панике. Спасательные службы уже предупреждены о наших действиях». Пассажиры застыли от ужаса, не донеся вилок до рта. Пока экипаж не разобрался, в чем дело, можешь представить себе, что творилось в самолете.

— У нас тоже было достаточно воя и зубовного скрежета. Среди пассажиров было много итальянцев, а ты знаешь, какие они — своих чувств не прячут. Потом пилот ввел самолет в крутое пике, чтобы загасить огонь.

— Кошмар! — сказал Моррис Цапп.

— Впрочем, у него хватило ума сначала объяснить, что он собирается сделать. Правда, говорил он по-английски, так что все итальянцы решили, что мы сейчас упадем в море, и стали вопить, рыдать и креститься. Но пике помогло, огонь действительно загас. Затем нам пришлось минут двадцать кружить

над морем, чтобы выработать топливо. Это были самые долгие двадцать минут в моей жизни. — Могу себе представить.

— Если честно, я думал, что это последние двадцать минут в моей жизни.

— И какие мысли пришли тебе в голову?

— Я подумал: какой идиотизм. Потом подумал: какая несправедливость. Кажется, произнес какую-то молитву. Я представил, как Хилари и дети услышат утром по радио сообщение об авиакатастрофе, и мне стало не по себе. Потом я вообразил, что выжил, но остался калекой. Я попытался вспомнить, что там говорилось в страховке Британского Совета для участников лекционных заграничных туров — столько-то за потерянную руку, столько-то за ногу ниже колена, столько-то за ногу выше колена. О том, что я могу сгореть заживо, я старался не думать.