Хулио вздохнул с облегчением. Что ж, ему пока удавалось сдержать эмоции Нико. Более того, он явно сумел задеть его гордость и самолюбие. Впрочем, было видно, что мальчишке приходится настолько тяжело, что и сам Хулио почувствовал себя нехорошо. В кафе как будто внезапно стало очень душно. Запах кипящего масла, в котором жарилась картошка фри, показался ему отвратительным, голоса продавцов и посетителей — невыносимо громкими.

Омедас испугался, что, наверное, перегнул палку.

— Вот это я и хотел от тебя услышать. Готов поверить, что ты не боишься отца, но при этом ненавидишь его.

— Много ты понимаешь! Ты понятия не имеешь, какой он — мой отец!

— Это ты точно подметил. Я его практически не знаю. А ты мне о нем почти никогда ничего не рассказывал.

— Да потому, что он мне противен. Начну рассказывать — и меня вырвет.

— Ну что ж, если так случится, скажем, что твоему желудку не пришелся по вкусу сегодняшний гамбургер.

Хулио удалось лишь частично разрядить обстановку этой шуткой-экспромтом. Впрочем, даже такая маленькая передышка пошла им обоим на пользу.

— Ладно, Нико. Давай ближе к делу. Я прекрасно знаю, что ты хочешь помочь сестре. Дело ты затеял благородное, но боюсь, что замалчивание проблемы — не лучший способ ее решения.

Он аккуратно дотянулся до рисунка, взял его из рук мальчика, расправил и снова положил перед ним на стол, давая понять, что разговор начинается сначала.

— Расскажи, что здесь нарисовано. Сосредоточься на этом и постарайся вспомнить все. Ты же шахматист, у тебя отличная память.

Нико смотрел на рисунок, словно загипнотизированный.

— Так что же происходит там, за стенкой?

Нико еще некоторое время молчал. Затем он постепенно, словно через силу, выдавливая из себя буквально по слову, начал говорить. Рисунки понемногу словно оживали, наполнялись все новыми деталями.

— Сначала там темно, — сказал он. — Потом голоса. Я просверлил дырочку и стал подсматривать. — Мальчик говорил тихо, словно задыхаясь. — Заходит отец вместе с Дианой. Он укладывает ее спать, поет ей колыбельные, рассказывает сказки. Потом они играют в эту игру. Диана смеется. Отец говорит ей, что в этой игре смеяться нужно тихо. Она иногда почти икает, чтобы не рассмеяться во весь голос. Говорят они тоже очень тихо. Карлос сует руки под одеяло. Диана зажимает себе рот, чтобы не смеяться очень громко. На лице Карлоса появляется какое-то странное выражение. Он что-то делает под одеялом и при этом пускает слюни от удовольствия.

На этом голос Нико окончательно стих. Мальчик не мог больше говорить. В его глазах застыли страх и ярость. Он даже побледнел как полотно. Хулио положил ладонь на его руку и сказал:

— Успокойся, все будет хорошо. Я с тобой, я помогу тебе.

Глава пятнадцатая

Король в изгнании

— Похоже, мне удалось выяснить то, что явно не предназначалось для посторонних, — сказал Хулио, когда они с Кораль сидели на террасе клуба. — Боюсь, то, что я узнал, тебе очень не понравится.

Он начал говорить, наблюдая за тем, с каким выражением лица Кораль рассматривала рисунки Николаса. Она внимательно слушала пересказ признания сына. Ее глаза наливались яростью. Растерянность на лице матери сменилась ужасом, а затем — суровой решительностью.

Нико тем временем играл очередную партию в главном зале клуба. На этот раз его соперником был Лоренсо, который готовил его к районному турниру.

Рассказ Хулио занял примерно минут тридцать, хотя ему самому показалось, что говорил он как минимум несколько часов без перерыва. Все это время Кораль слушала его, не проронив ни звука. Ее словно парализовало. Лишь тонкие пальцы, будто жившие своей жизнью, продолжали нервно теребить застежку сумочки. То, о чем поведал Хулио, нанесло сильнейший удар в сердце матери, оставило страшные шрамы в ее душе и почти лишило способности дышать.

Наконец Омедас замолчал. Теперь ему оставалось только ждать. Некоторое время они сидели молча, прислушиваясь к гулу голосов, доносившемуся из окон клуба, и к шелесту ветра, ласково шевелящего зеленый навес над террасой. Облака бежали по небу довольно быстро, отчего на тротуаре то появлялись, то исчезали их расплывчатые тени.

Кораль услышала пронзительный возглас, донесшийся из помещения, вздрогнула и посмотрела в ту сторону. Хулио успокоил ее. Он прекрасно знал этот голос. Герман обычно именно так выражал свой восторг, когда видел, как кто-то из игроков делал неожиданный и красивый ход.

Кораль больше не шевелилась. В эти минуты она была похожа на дикое животное, недавно пойманное и посаженное в клетку. Женщина словно понимала, что деваться ей уже некуда, но при этом все еще не могла примириться с потерей того, что составляло ее жизнь еще совсем недавно. Она осмысливала осторожные формулировки Хулио. Постепенно они начинали приобретать для нее все более четкий и прозрачный смысл.

«Наконец все встало на свои места. К сожалению, правда оказалась очень горькой. Что ж, в конце концов, я могла бы что-то предположить, о чем-то догадаться».