Читаем Милая, 18 полностью

Да, да, эта манера держаться так, словно ему известно нечто такое, чего не знает Функ. И потом это умение проявлять в нужный момент проницательность, исключающую догматическую, нерассуждающую, непоколебимую эсэсовскую преданность. Функ слегка улыбнулся: он попытается играть с фон Эппом его же картами.

— Ну, а что, вы предполагаете, будет, если я завтра введу в гетто ”Рейнхардский корпус”?

— Я ничего не предполагаю и тем более ничего не предлагаю. Я просто знаю. Триста человек, которых вы введете, будут уничтожены.

— А я говорю, что евреи испарятся, завидев нас. Евреи не умеют драться.

— Как жаль, что вы стали жертвой нашей собственной пропаганды. О, да, я знаю, у вас есть доказательства. Мы подтвердили свои теории, демонстрируя свое превосходство на беззащитных людях. Но за стенами гетто вы встретите людей другого калибра.

— Неужели вы серьезно думаете, что я дрогну перед евреями?

— Когда я служил в министерстве в Берлине, я изо дня в день выдумывал и оттачивал теорию о еврейской трусости, Альфред. Дело в том, что мы просто лжем.

Лицо Функа вытянулось от изумления.

— Не знаю, — продолжал Хорст, — есть ли еще в мире воины, которые сражались бы так яростно, как древние евреи, и есть ли еще в мире народ, который так отчаянно боролся бы за свободу. Они не раз расшатывали Римскую империю. А после рассеяния, потеряв возможность сражаться под еврейскими знаменами, они, разобщенные, позволили нам навязать им комплекс неполноценности. Впервые за две тысячи лет немецкие истязания сплотили этих разрозненных людей в единый народ. Мы не знаем, насколько твердо они решили расквитаться с нами, но нам стоит понять, что лучше быть поосторожней.

Функ вскочил на ноги:

— Слушать не хочу! Отступник! Вы оскверняете благородные цели Третьего рейха!

— Да не орите вы, Альфред. Половину благородных целей Третьего рейха придумал я. — Хорст подошел к окну и отдернул занавеску. За Краковской аллеей, перед Саксонским садом виднелись крыши гетто. — Тот, кто остался в этом гетто, это человек, который в любом веке, в любой культуре, благодаря таинственным силам, бушующим в его душе, выстоит перед кем угодно. Он и есть тот, один на тысячу, чей дух нельзя сломить, тот один на тысячу, кто не пошел покорно на Умшлагплац. Берегитесь его, Альфред. Мы приперли его к стенке.

Оберфюрер Функ смутился. Фон Эпп, один из главных создателей арийского мифа, сам разбивал свое творение вдребезги, и Функ вдруг это понял.

— Я получил приказ от Гиммлера ликвидировать гетто и должен его выполнить, — медленно проговорил он.

— Все просто, правда? — Хорст даже хлопнул себя по ляжкам, презрительно скривившись. — Приказ есть приказ.

— Конечно.

— Альфред, вы как нельзя более полно представляете собой воплощение того немецкого идиотизма, который мешает действовать вне намеченного плана. Забудьте, что приказ есть приказ, пока вы еще не совершили грубейшей ошибки.

— Знаете, Хорст, я действительно должен сообщить Гиммлеру о нашем разговоре. Кроме шуток. Какую ошибку я могу совершить, выполняя приказ? Ну, будут эти, как вы говорите, ”благородные существа” сражаться, ну и что? Мы их уничтожим.

— Вот уже десять лет, как мы проповедуем доктрину о еврейской трусости. Это нацистская догма. Что же получится, если завтра в гетто разобьют ”Рейнхардский корпус” и станет ясно, что евреи все-таки сражаются? Как мы объясним это миру? Как будем выглядеть, если мир узнает, что евреи выстояли перед нами?

— Об этом я не подумал, — признался Функ.

— Предположим, сопротивление в гетто продлится неделю, десять дней…

— Не может быть.

— Но предположим. Это же спровоцирует бунты по всей Польше. ”Смотрите, скажут поляки, немцы нас надули. Давайте и мы их стукнем!” А там, гляди, и чехам, и грекам захочется пощелкать сверхчеловеков. Вы спровоцируете настоящее восстание.

— Гитлер будет вне себя от ярости, — вконец растерянный, пробормотал Функ, снова усаживаясь.

— Возвращайтесь немедленно в Берлин, — сказал Хорст. — Нужно им дать понять, что ликвидация может быть проведена только в том случае, если она не вызовет других вооруженных столкновений. Иначе мы рискуем создать опасный прецедент. А относительно сегодняшнего я скажу, что это была банда коммунистов или хулиганов. Сведите это до заурядного инцидента. А дальше будем действовать осторожно. Мы их перехитрим. Мы выманим их оттуда хитростью.

— Прекрасно, — согласился Функ, — замечательно.

* * *

Андрей приоткрыл глаза. Он лежит в каком-то бункере. Над ним кто-то наклонился. Шимон.

— Мой автомат!

— Под койкой. Ни одного патрона не осталось, однако!

Андрей нащупал автомат.

Он закрыл глаза и постарался сообразить, что происходит на самом деле, а что ему только кажется. Вспомнил, как Кутлер упал на улице, как они мучились на стропилах, и еще какие-то обрывки событий, то ли действительно имевших место, то ли привидившихся в бреду. Шимон дал ему воды. Половина пролилась мимо рта из-за спазм в горле. Он опять стал пить, но уже маленькими, осторожными глотками.

— Что произошло?

— Мы с вами разыграли славное представление. Очень яркий получился дуэт.

— А где все?

— В разных бункерах.