Читаем Милая, 18 полностью

К середине дня поезд медленно въехал на станцию Люблин-сортировочная, забитую составами с военным снаряжением для русского фронта.

На боковом пути — примелькавшийся за последнее время поезд. Депортированные евреи. Натренированный глаз Андрея сразу определил: не польские. Судя по внешнему виду, румынские.

Его встреча со Стикой была назначена в центре города. Из всех городов Польши Андрей больше всего ненавидел Люблин. Бетарцев в нем не осталось совсем. Местных евреев в гетто уцелело немного. С самого начала оккупации Люблин попал в гущу событий. Еще в 1939 году Одило Глобочник, гауляйтер[62] Вены, разместил там эсэсовский главный штаб. Бетарцы проверили все сведения о Глобочнике и пришли к выводу, что он борется за власть с Гансом Франком и с гражданской администрацией.

Глобочник создал дивизию "Мертвая голова”. Люблин был средоточием деятельности по подготовке ”окончательного решения” еврейского вопроса. Когда через Альфреда Функа поступали указания от Гиммлера, Гейдриха и Эйхмана, приказы из Люблина становились обязательными для всей Польши.

В этом районе возникла целая сеть лагерей — трудовых, концентрационных, пересыльных. Шестьдесят тысяч евреев-военнопленных исчезли в этой прорве.

Различные планы то поступали в Люблин, то исходили оттуда, что указывало на некоторые колебания среди немцев. Поговаривали о том, что на люблинском плоскогорье будет устроена резервация для миллионов евреев. По другим слухам, существовал план высылки всех евреев на Мадагаскар. Об охранниках в лагерях Глобочника говорили такое, что при одном упоминании о них становилось жутко: Липово-7, Собибор, Хелмно, Белжец…

”Операция Рейнхард” началась весной 1942 года в Люблине. Евреев из тамошнего гетто, воспроизводившего в миниатюре Варшавское, вывезли в лагерь под названием Майданек, расположенный в Майдан-Тартарском предместье. Когда лагерь опустел, туда свезли остатки из других городов и лагерей вокруг Люблина, а потом добавили депортированных из других стран. Бесконечный живой поток вливался в ворота Майданека, но никто оттуда не выходил.

Что же происходило в Майданеке? Составляет ли ”Операция Рейнхард” часть того же плана, по которому теперь с Умшлагплаца из Варшавы ежедневно отправляются поезда? Верны ли предположения о существовании и другого Майданека, под Варшавой?

Андрей посмотрел на часы и увидел, что пришел рано. В конце бульвара видна была стена гетто. Он нашел свободную скамейку, раскрыл газету и вытянул ноги. Краковский бульвар кишел черными и грязно-коричневыми мундирами.

— Капитан Андровский!

Андрей взглянул поверх газеты и увидел лицо сержанта Стики. Стика сел рядом с ним, взволнованно пожимая ему руку.

— А я с самого рассвета жду вас возле почты напротив. Думал, вы приедете утренним поездом.

— Рад тебя видеть, Стика.

Стика внимательно оглядел своего капитана и чуть не расплакался. Для него Андрей Андровский всегда был образцом польского офицера, а теперь? Худой, измученный, сапоги стоптаны.

— Не забывай называть меня Яном.

Стика кивнул, шмыгнул носом и громко высморкался.

— Когда эта женщина нашла меня и сказала, что я вам нужен, я так обрадовался, как не радовался ни разу с начала войны.

— Мне повезло, что ты по-прежнему живешь в Люблине.

Стика что-то буркнул насчет судьбы.

— Я давно подумывал добраться до Армии Крайовой, — сказал он, — да все никак, то одно, то другое. Одну девушку я тут попортил, вот и пришлось пожениться. Девушка неплохая. Теперь трое детей у нас, о них думать надо. Работаю на зернохранилище — не сравнить со старыми, добрыми временами в армии, да что поделаешь, жаловаться не приходится. Много раз хотел с вами связаться, да не знал как. Два раза в Варшаву ездил, а там эта проклятая стена вокруг гетто…

— Понимаю.

Стика опять высморкался.

— Стика, ты можешь устроить то, о чем тебя просили?

— Тут есть один человек, Грабский, старший над каменщиками в Майданеке. Я сделал все, как было велено. Сказал ему, что вы по поручению Армии Крайовой и вам надо попасть в лагерь, чтобы потом отписать правительству, переехавшему в Лондон.

— Что он ответил?

— ”Десять тысяч злотых”.

— Ему можно верить?

— А ему сказано: и дня не проживешь, если выдашь.

— Молодец, Стика.

— Капитан… Ян, вам… обязательно в Майданек? Говорят… да всем известно, что там творится.

— Не всем, Стика.

— Ну, а чем это поможет?

— Не знаю… может, хоть немножко совесть заговорит в людях. Может, если они узнают, то поднимут крик?

— Вы на самом деле в это верите, капитан?

— Обязан верить.

— Я простой солдат, — Стика медленно опустил голову. — Не умею как следует высказать, что думаю. Пока меня не перевели в Седьмой уланский полк, к евреям я относился, как все поляки. И вас ненавидел, когда только пришел в часть. Но… капитан у меня оказался хоть и еврей, да не еврей. Словом, поляк самый лучший из всех уланов. Ядрена мать! Люди из нашей роты десятки раз вступались за вас. Вы, конечно, не знали, но, Бог свидетель, мы им показали, как уважать капитана Андровского!

Андрей улыбнулся.