Читаем Милая, 18 полностью

Сестры Урсулинского монастыря всегда нам сочувствовали и, сколько могли, принимали наших детей. Сестры Ордена Пречистой Девы и сестры Заритка из городских больниц Варшавы тоже нам помогают.

Габи сняла три квартиры для наших связных. Они носят кодовые имена Виктория, Регина и Алина и их главная задача — передавать деньги скрывающимся евреям.

Цигельбойм и Шварцбарт сообщили по радио из Лондона, что Армии Крайовой сброшено для нас пятнадцать тысяч долларов. Из них Толеку Альтерману удалось получить только 1650. Нам необходимо немедленно наладить собственный прямой канал с Лондоном.

Габриэла поехала в Гдыню (где когда-то ее отец был главным инженером на строительстве порта) к одному старому другу, графу Родзинскому. Он практически единственный из всей аристократии, кто нам сочувствует. Его имение тянется на много километров вдоль моря, и у него есть шлюпки. Он на них уже доплывал до Швеции. Вот откуда мы могли бы вывозить в Швецию наших людей, а на обратном пути привозить американские деньги, визы, паспорта. (Изготовление последних здесь и стоит дорого, и работа грубоватая).

Чего бы мы только не сделали с тысячью таких полек, как Габриэла, или даже с сотней, или хотя бы с двумя десятками!

Александр Брандель

Когда отец Корнелий сидел с Габриэлой в приемной архиепископа Клондонского, он волновался куда больше, чем она. В комнате было пусто, холодно и пахло плесенью. У стен стояли невыразительные статуи.

Молодой и горячий, отец Корнелий был одним из немногих священников, которые взялись помогать жителям гетто. Для него само собой разумелось, что спасение человеческой жизни — основа учения Христа.

— Его милость готов вас принять, — открыл дверь в кабинет архиепископа монсиньор Бонифаций.

Архиепископ сидел за столом и смотрел на них. Коренастый голубоглазый блондин. Грубые черты лица выдавали его крестьянское происхождение. Предки, видимо, были из славян. Впрочем, добродушная внешность была обманчивой.

Монсиньор же, напротив, был высоким худым брюнетом. Его отличали тонкие черты лица и проницательный взгляд, в котором угадывался острый ум.

Габриэла и отец Корнелий поцеловали кольцо архиепископа, и он знаком пригласил их сесть напротив. Монсиньор Бонифаций уселся в другом конце комнаты так, чтобы его не было видно, а он мог бы наблюдать и слушать.

— Габриэла Рок! — воскликнул архиепископ Клондонский с энтузиазмом политика на предвыборной кампании. — Случайно не дочь ли Фредерика Рока?

— Да, выше преосвященство.

— Редкой души был человек. Истинный поляк. Помню его с тех пор, когда он работал инженером на строительстве порта в Гдыне; я был тогда молодым священником, вот как отец Корнелий, в Гдыне у меня был первый приход.

Присмотревшись, Г абриэла решила, что его непринужденная любезность — не более чем хитрый способ обезоруживать посетителей.

— А теперь расскажите о себе, милая барышня, — обратился к ней архиепископ.

— Пока не началась война, я работала в Американском посольстве, теперь преподаю в Урсулинском монастыре.

— Вот как? — он откинулся в кресле, добродушно улыбаясь и в полной уверенности, что речь пойдет о небольшом личном одолжении. — Так что у вас за дело, дитя мое?

— Ваша милость, я пришла к вам от имени еврейского ”Общества попечителей сирот и взаимопомощи” в гетто.

Непринужденность и ласковое выражение голубых глаз Клондонского исчезли без следа. Стараясь скрыть замешательство, он постукивал пальцами по столу, делая вид, будто задумался.

— Если к ним не поступит немедленная помощь, тысячи детей умрут с голоду.

— Ваша милость, вы ведь ознакомились с положением дел, — поспешил вмешаться Бонифаций.

— Да, конечно, — подхватил архиепископ, — мы очень огорчены.

— Поскольку его милость выразил озабоченность, — продолжал Бонифаций, — мы указали в отчете, что гетто находится в тяжелом положении, как и вся Польша в нынешнее время.