Читаем Мико полностью

— И все же ты прав. Иначе почему мы так долго и напряженно работали над “Тэндзи”, а? Это ведь серьезно истощает наши финансовые ресурсы, это самая отчаянная игра, в которую бросалась Япония со времен Перл-Харбора. Мы смогли оправиться от поражения в войне. — Сато покачал головой. — Но если “Тэндзи” провалится, или — упаси нас Будда! — все раскроется, я боюсь, что от наших любимых островов не останется ничего, кроме атомного пепла.

* * *

— Кусуноки мертв, Цуцуми убит. — Голос был спокоен и холоден. С тем же выражением он мог бы сказать: “Вот десять фунтов риса”.

— До или после Кусуноки? — В отличие от первого, этот голос был густым, с сильным акцентом.

— До.

Последовало крепкое ругательство на языке, которого первый не понимал.

— Ты уверен? Абсолютно уверен?

— Я даже задницу его проверил. У Цуцуми ничего не было. — Последовала короткая пауза. — Вы хотите, чтобы я вышел из игры? — спросил также равнодушно первый голос.

— Разумеется, нет. Оставайся здесь, любая твоя неосторожность вызовет подозрение, от таких людей можно ждать чего угодно. Это же фанатики, опасные фанатики.

— Да... Я знаю.

— Придерживайся данных указаний. Додзё будет бурлить по меньшей мере еще несколько дней. Даже им необходимо время, чтобы прийти в себя. Ведь пока не выбрали преемника Кусуноки?

— Они совещаются, но меня на заседания не допускают. Новостей нет, но обстановка накалена.

— Хорошо. Теперь самое время осуществить задуманное. Подберись к ним как можно ближе. Надо нанести удар, пока они в растерянности, наша тактика рассчитана на экстремальные условия.

— Смерть Кусуноки превратила их в сумасшедших, в каждой тени они видят врага.

— Тогда веди себя нагло.

— Опасность возросла.

— И что, твоя верность отечеству из-за этого уменьшилась?

— Я не отступлю, вы знаете это.

— Хорошо. Тогда разговор окончен.

На поцарапанном металлическом столе зажглась старая лампа на гибкой ножке с абажуром защитного цвета. Она испускала фосфоресцирующий свет, падавший на лицо — заурядное, как у какого-нибудь преподавателя. Черные глаза над славянскими скулами были умными и проницательными, но редкие клочковатые волосы, безвольная челюсть создавали портрет обыкновенного, незаметного человека. Как обманчива бывает внешность!

Тонкие пальцы выпустили телефонную трубку. Мозг лихорадочно работал. Ему не нравилось внезапное убийство сэнсэя, он хорошо знал грозную силу Кусуноки и был удивлен, что его вообще смогли одолеть. Но он умел заставлять обстоятельства, в том числе и непредвиденные, работать на себя, быстрое и точное нанесение удара было для него отработанной процедурой.

В отличие от товарищей по оружию, там, на родине, ему нравилось работать с местными людьми. Хотя он и не захотел бы, чтобы кто-нибудь из них женился на его дочери (если бы она у него имелась), он восхищался их профессионализмом, собачьим упорством, а больше всего — жестоким фанатизмом. Это восхищало его, было его броней от политического убийства там, дома.

Его положение среди собратьев упрочил страх, которым он их постоянно кормил. Но было полезно перетасовывать карты, всегда иметь запасные варианты, находить негатив в личной жизни начальства. Этот урок он вызубрил хорошо.

Он отодвинул стационарный телефон, включил переносной, но очень мощный компьютерный терминал “512 К” и перепроверил некоторые данные, которые ввел в первоначальную программу. Она все еще оставалась в сохранности.

В тишине комнаты послышалось его удовлетворенное хмыканье. С усилием поднявшись, он подошел к пуленепробиваемой двери, толстой, как в банковском сейфе, и, набрав нужную комбинацию, вышел.

* * *

Николас оставил за спиной сверкающие огни огромного отеля — настоящего города в городе — и отправился на безупречно чистом, тихом метро в район Асакуса. Безликая мятущаяся толпа со всей их модной одеждой и французской косметикой внешне ничем не напоминала людей военной поры. И все же Николас не мог забыть того, что случилось в Токио 9 марта 1945 года — бомбардировку американской авиации.

Здесь, в районе Асакуса, люди искали убежища в великом, любимом всеми буддийском храме Каннон — храме богини Милосердия. Построенный в XVII веке, он считался безопасным, пережил все грандиозные токийские пожары и печально знаменитое землетрясение 1923 года. Но когда внутрь набились сотни людей, длинные изогнутые балки, так любовно расписанные художниками прошлого, внезапно вспыхнули. Серая слюдяная крыша, простоявшая сотни лет, рухнула внутрь, сокрушая уже горящую толпу. Снаружи, в садах, окружающих храм, древние незыблемые деревья гинкго превращались в трескающие факелы, снопы искр разлетались в багровой ночи.

Николас знал: Асакуса, как и остальные части города, не сохранила шрамов того времени. Японцы приложили для этого очень много усилий. В этой части Токио, может, даже в большей степени, чем в других районах города, все еще царил дух величественной эпохи Эдо.