– Очаровательная молодая особа мисс Гарт, – сказала миссис Фербратер, наблюдавшая за эволюциями сына.

– Да, – отозвалась миссис Винси, которой не удалось промолчать, ибо старая дама устремила на нее выжидательный взор. – Жаль, ей не хватает миловидности.

– Ничуть не жаль, – решительно отрезала миссис Фербратер. – У нее приятное лицо. Если всемилостивейший господь счел уместным создать превосходную женщину, не наделив ее красотой, то незачем ее и требовать. Я более всего ценю хорошие манеры, а мисс Гарт, заняв любое положение, будет вести себя как подобает.

Старая дама с особой запальчивостью вступилась за Мэри, предполагая, что та, быть может, еще станет ее невесткой; помолвка Мэри с Фредом пока не была объявлена, она даже не считалась решенным делом, и поэтому все три лоуикские дамы надеялись, что их Кэмден рано или поздно женится на мисс Гарт.

Вошли новые гости, и в гостиной зазвучала музыка и началось веселье, а в тихой комнате по другую сторону прихожей приготовили тем временем столы для виста. Мистер Фербратер сыграл в угоду матушке один роббер – старушка полагала, что, изредка играя в вист, дает отпор постыдным новым веяниям, а при такой точке зрения достойно выглядит даже ренонс. Но затем он усадил на свое место мистера Чичли и вышел. В прихожей он увидел Лидгейта, который только что вернулся и снимал пальто.

– Вас-то мне и надобно, – сказал священник; и, повернув прочь от гостиной, они пересекли прихожую и остановились у камина, в котором трещал и ослепительно сверкал огонь. – Как видите, мне ничего не стоит покинуть карточный стол, – продолжал он, глядя с улыбкой на Лидгейта, – я теперь не играю ради денег. Как утверждает миссис Кейсобон, этим я обязан вам.

– Каким образом? – холодно осведомился Лидгейт.

– Э, вам хотелось бы все от меня скрыть; невеликодушная скромность – так я ее называю. Вы оказали человеку добрую услугу, ему отрадно будет об этом узнать. Мне непонятно нежелание иных людей чувствовать себя обязанными: даю честное слово, мне очень нравится чувствовать себя обязанным всем, кто сделал мне добро.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, – сказал Лидгейт. – Разве только разговор, который у меня однажды состоялся с миссис Кейсобон. Я, впрочем, не думал, что она нарушит слово и перескажет его вам, – закончил Лидгейт, опираясь спиной о край каминной доски, с отнюдь не приветливым видом.

– Проговорилась не она, а Брук, и то совсем недавно. Он весьма любезно сообщил мне, что очень рад моему назначению, хотя вы разрушили все его фортификации, превознося меня, словно новоявленного Тиллотсона[54], Кена[55] и им подобных, так что миссис Кейсобон и слушать не желала о других кандидатурах.

– Брук болтлив и глуп, – презрительно сказал Лидгейт.

– Тем не менее его болтливость порадовала меня. Не понимаю, чего ради вам понадобилось скрывать, что вы оказали мне услугу, дружище. А вы мне, несомненно, ее оказали. Огорчительно и в то же время поучительно проследить, как охотно мы вступаем на стезю добродетели, когда перестаем испытывать нужду в деньгах. Человек не стал бы читать «Отче наш» от конца к началу и тешить тем дьявола, если бы не нуждался в его услугах. С тех пор как мне отдали Лоуикский приход, я перестал зависеть от капризов случая.

– А по-моему, не будет случая, так не будет и денег, – возразил Лидгейт. – Человек, который зарабатывает их своим трудом, может надеяться только на счастливый случай.

Столь разительную перемену в его суждениях, по мнению мистера Фербратера, вероятней всего было приписать раздражительности, которая нередко возникает у людей, угнетенных неурядицами в делах. Он ответил благодушно, не вступая в спор:

– О, жизнь требует от нас великого терпения. Но человеку легче терпеливо ждать, если у него есть любящие друзья, которые от всей души желают поддержать его в беде.

– Да, разумеется, – небрежно отозвался Лидгейт, выпрямился и взглянул на часы. – Люди склонны слишком уж преувеличивать свои затруднения.

Мистер Фербратер предлагал ему помощь, он как нельзя более ясно это понял и был уязвлен.

Так уж удивительно устроены мы, смертные: Лидгейту доставляла неизменное удовольствие мысль об оказанной Фербратеру услуге, но, едва священнику представилась возможность отплатить ему добром за добро, Лидгейт испуганно пресек попытки вызвать его на откровенность. И притом, какими бы соображениями ни было вызвано это предложение дружеских услуг, к чему оно приведет? – да к тому, что он должен будет изложить «суть дела», признаться, в чем же именно испытывает он нужду. Покончить жизнь самоубийством сейчас казалось ему легче.

Мистер Фербратер был достаточно умен и правильно истолковал ответ, к тому же внушительная внешность Лидгейта сочеталась с внушительностью тона и манер и исключала попытки обходным путем вынудить его отказаться от принятого решения.

– Который час? – спросил священник, подавляя обиду.

– Начало двенадцатого, – сказал Лидгейт. И они оба направились в гостиную.

<p>Глава LXIV</p>