Читаем Мясник полностью

Несколько минут Наташа смотрела на труп с каким-то тупым ужасом, отстраненно слушая, как в соседней комнате тикают часы и шумит на кухне котел, продолжая согревать воздух в мертвом доме. На мгновение к горлу подкатилась тугая волна, но тут же отхлынула, вместо этого словно сами по себе мелко задергались сжавшиеся пальцы. Хуже всего были не обилие крови, не распоротое горло, не сине-зеленые пятна на лице Измайлова там, где оно недавно прижималось к столешнице, даже не запах, а застывшая на его губах улыбка совершенного, неземного наслаждения и счастья.

…выпить смерть… выпить, она так прохладна и сладка, и больше ни-чего… счастье…

… и еще улыбается… словно рай увидела… так счастливо…

Не отрывая глаз от Измайлова, Наташа начала осторожно передвигаться в сторону двери — так осторожно, словно Григорий мог заметить ее и броситься, продолжая улыбаться лиловыми губами. Прижавшись к стене, она, перебирая по ней ладонями, добралась до выхода и выскользнула из комнаты.

Ольгу она нашла в ванне, наполненной закисшим бельем, — одетая в длинный махровый халат, она лежала лицом вниз, и ее голые ноги торчали над бортиком. Зайдя в ванную, Наташа вначале отшатнулась, но потом, превозмогая ужас, подошла ближе. Ее трясло так, что стучали зубы, но она попыталась заставить себя думать, потому что оставались еще люди. Получается, Григорий, получив обратно то, что она у него забрала, вначале убил свою жену. Но зачем ему топить Ольгу, когда у него была стамеска? Судя по инструментам и доскам на столе, когда нечто из картины ворвалось в Измайлова, он чинил табуретку. А судя по поведению Кости, который собрался отправиться на тот свет немедленно, странно думать, что Григорий вначале пошел в ванную и убил жену, а затем вернулся, сел на стул и уж потом перерезал себе горло. Может, это случилось в ванной? Тоже непонятно, зачем возвращаться в комнату — раз уж такое дело, так ближе кухня, полная ножей и прочих вещей, пригодных для этого.

… что есть под рукой — все подойдет… о чем думаешь… последняя мысль…

С другой стороны, у Григория и Кости были разные келет — откуда ей знать, как вел себя Измайлов? Может, совершенно по другому? Нужно было уходить, но мысль о странном, по ее мнению, поведению Григория, не давала ей покоя. В конце концов, ради остальных она обязана это выяснить. Что-то в случившемся было очень неправильно, если только здесь применимо такое понятие. Наташа снова посмотрела на ванну и закусила губу, потом ее взгляд упал на прислоненную к кафельной стене прямоугольную палку, которой Измайлова, вероятно, помешивала вывариваемое белье. Она взяла ее, просунула между плечом Ольги и бортиком ванны и нажала сверху вниз — заставить себя дотронуться до Ольги она не могла. Неподатливое тело чуть колыхнулось, и Наташа, всхлипнув, нажала сильнее.

— Прости, Оля, — прошептала она, — прости, прости…

Звук собственного голоса, пусть это был и жалкий, дрожащий шепот, неожиданно добавил ей решимости. Наташа надавила на палку изо всех сил, и тело с хлюпаньем неохотно повернулось набок, и на Наташу глянула уже знакомая жуткая улыбка неземного блаженства.

…словно я горел заживо, горел и снаружи, и изнутри…

Избавиться от боли — разве ж это не блаженство?

Наташа отшатнулась, уронив палку, и Ольга с тихим, умиротворенным плеском снова перевернулась лицом вниз.

Но это же невозможно! Она не рисовала Ольгу! Она никогда ее не рисовала! Откуда взялась эта страшная улыбка — копия той, что навсегда застыла на губах Измайлова?! И другое — если Ольгу убил ее муж, остались бы следы борьбы — хоть какие-то, но в ванной все аккуратно, хозяйственно, чистенько и вообще…

…словно она сама утопилась…

Но это невозможно!

А как насчет Людмилы Тимофеевны Ковальчук?

И это невозможно.

…она улыбалась…

Замотав головой, Наташа попятилась из ванной. Под ее правым каблуком что-то шелестнуло, и она, опустив глаза, увидела густо исписанный лист бумаги. Рядом валялся надорванный конверт. Машинально Наташа наклонилась и подняла их. Ей бросился в глаза необыкновенный, на редкость красивый крупный почерк на листе, отчего то напомнивший ей об изысканности восемнадцатого-девятнадцатого веков. Почерк же на конверте был другим, корявым и небрежным, в придачу к этому на конверте было большое липкое коричневое пятно, вероятно, от шоколада. К пятну прилип клочок бумаги, словно конверт от чего-то оторвали. Ее взгляд рассеянно скользнул по данным отправителя, опустился к адресату, и пальцы Наташи сжались, комкая конверт.

— Что такое? — пробормотала она и снова прочла:

Письмо было адресовано Сметанчику и, судя по всему, открыли его не так уж давно. Откуда оно взялось в квартире Измайловых?

Может, Света его обронила? Если так, то она была здесь и, возможно, она…