Читаем Мясник полностью

— Я ничего не думаю. Теперь слушай: сейчас я схожу к ним, проверю. Телефон у них занят, так что, наверное, они дома, правда, я звонила давно… Пока меня не будет, вызови такси и собери что-нибудь из вещей — что успеешь. Я отвезу вас к своей матери — здесь вам нельзя оставаться. Если это делает кто-то из оставшихся, то он знает, где ты, и скоро сюда приедут. Они уже появились, как ты и предсказывал.

— Ты не можешь идти к Измайловым одна! — резко произнес Костя и ударил кулаками по ручкам кресла. — Мне бы сейчас встать! Не смей к ним ходить, слышишь?! Это глупо!

— Да, глупо. Но я должна… может, им нужна моя помощь. А вы собирайтесь — времени в обрез. Послушай меня, ладно?! И присматривай за картиной.

— Наташка!

Не оглядываясь, она взяла пакет и вышла из комнаты. Помедлив, зашла на кухню, кое-как прибранную Ниной Федоровной, и взяла из ящика один из ножей, сама не зная зачем — вряд ли она сможет воткнуть его в кого-нибудь из Измайловых, даже если они на нее бросятся. Попутно она заметила, что рука у нее не дрожит. Это было хорошо. Но ненормально.

Выйдя на улицу, Наташа мгновенно замерзла — тонкая кожаная курточка и легкие брюки были плохой защитой от поднявшегося колючего ветра. Стуча зубами, она побежала к дому Измайловых, слегка склоняясь набок — спина давала о себе знать.

Из дома по-прежнему не доносилось ни звука, только настойчиво царапались в стены и стекла тонкие ветви окружавших его вишен, в окнах было темно, и от них веяло каким-то тихим спокойствием — казалось, в доме мирно спят, и с минуту Наташа нерешительно топталась возле запертой глухой калитки. Потом она оглядела забор, увитый густыми зарослями ежевики и нашла местечко, где заросли были пореже. По ту сторону как раз напротив росло ореховое деревце. Наташа протолкнула свой пакет в щель, кое-как взобралась по забору, оставляя на цепких колючках клочки одежды, перебралась на ветку ореха и по стволу осторожно спустилась на землю. Под каблуком звонко хрустнула сухая веточка, и Наташа застыла, оглядываясь, потом медленно пошла к дому.

Дверь оказалась на замке. Наташа дернула ее несколько раз, потом обошла дом, проверяя окна, но все они тоже были заперты. Она попыталась заглянуть в одну из комнат, но увидела только смутные очертания мебели и крошечный красный огонек на панели телевизора, оставленного в режиме ожидания. Тогда она постучала в дверь — сначала несмело, потом все сильнее и, наконец, несколько раз ударила в нее ногой. Дверь глухо охала, но оставалась неподвижной, и никто из Измайловых не выглянул в стылую, беспокойную ночь. Наташа снова обошла дом, стуча в окна, но и на отчаянное дребезжание стекол никто не откликнулся. Она в отчаянье огляделась, потом присела и пошарила по земле. Ее пальцы наткнулись на один из округлых булыжников, которыми были обложен большой розовый куст, она подняла его — большой, ледяной, подошла к одному из окон, воровато огляделась, потом неловко ударила булыжником в стекло, и стекло звонко расплескалось под ним. Во дворе соседнего дома хрипло залаяла собака, потом лай оборвался руганью и отчаянным взвизгом. Как только все стихло, Наташа, дождавшись нового порыва ветра, оббила хищно торчащие из рамы осколки, влезла на подоконник, открыла окно и спрыгнула в комнату.

В комнате было очень тепло, и первое, что она почувствовала, был запах — не резкий, но отчетливый, липкий запах тухлятины, словно у Ольги разом испортились все продукты. Стараясь не дышать, Наташа сделала несколько шагов в темноте, вытянув перед собой руки, наткнулась бедром на стол, он дернулся, и что-то тяжелое с грохотом свалилось на пол. Наташа испуганно метнулась в сторону, стукнулась о шкаф, и одна из его дверец скрипнула, отворившись. Первым ее желанием было выпрыгнуть в окно и умчаться из этого страшного дома, в котором, она уже не сомневалась, было не просто неладно — было очень, очень плохо, совсем плохо. Потом Наташа вспомнила, что где-то неподалеку от шкафа должно стоять большое кресло, а рядом с ним — торшер. Глаза понемногу привыкали к темноте, и, двинувшись вперед, она почти сразу увидела смутные очертания абажура, нашарила выключатель и нажала, одновременно зажмурившись, потом быстро проморгалась, оглядела комнату и, ахнув, дернулась назад, толкнув торшер, и по комнате всполошенно запрыгал неяркий круг света.

Нечто тяжелое, свалившееся на пол, когда Наташа толкнула стол, оказалось Григорием Измайловым. Скорее всего он умер не меньше двух дней назад, а теплый воздух в плотно запертом доме ускорил процесс разложения. На полу и столе темнела давно засохшая кровь, выглядевшая не столько страшно, сколько странно, даже нелепо, чего нельзя было сказать о самом Измайлове, лежавшем на боку, подвернув под себя одну руку и закинув голову, мутно глядя мимо Наташи куда-то под кресло. Возле полусогнутых пальцев другой руки валялась широкая стамеска с потемневшей от крови деревянной ручкой — вероятно именно ею и были нанесены две страшные раны на шее Григория — одна короткая, точно под задравшимся подбородком, другая подлиннее, наискосок вспахавшая сонную артерию.