Читаем Метафизика столицы. В двух книгах: Две Москвы. Облюбование Москвы полностью

Не этой ли природы переезд с Никольской на Воздвиженку младшего графа Шереметева? И неуспех его архитектурных планов на Никольской?

Синодальная типография на литографии Дж. Дациаро. Середина XIX века

Перемена знака

Что оставалось на Никольской, меняло знак, усваиваясь, перевариваясь земщиной, традицией.

Так могилянство Заиконоспасской академии однажды перестало видеться иным, чужим, и Академия в конце концов переселилась в Лавру, где и существует как Московская духовная.

Печатный двор стал Синодальной типографией, блюдущей букву церковных книг, как и хотели царь Иван IV, митрополит Макарий, Стоглавый собор и сам первопечатник. Синодальные рабочие даже в 1905 году не выходили из послушания.

Первые, петровские музеи были вызовом традиции, барочными причудами; но Исторический музей и Оружейная палата для XIX века стали цитаделями традиции.

Детинец

Ветер, внушивший предыдущие страницы, есть метафора. А нужно объяснение.

Археология предполагает, что к поселению на маковице Боровицкого холма, еще до первого упоминания Москвы, прибавилось второе, на мысу или чуть выше по течению Неглинной. Что оба были обвалованы раздельно и разобщены рвом. Земля большего поселения сегодня под Большим дворцом и комплексом соборов, а меньшего – под Оружейной палатой или под Потешным дворцом. Теплый переход между Большим дворцом и Оружейной словно наследует мосту и помогает вообразить его. Стена Москвы, ограда 1156 года, взяла два населенных круга в общий грушевидный очерк.

Меньший двор мог обустроиться с приходом Долгорукого, а мог и раньше, но с его приходом стал княжеским детинцем. Тем часом старшее селение на маковице сделалось посадом. То есть посад Москвы старее княжьего двора, а княжий двор опричен, дополнителен к посаду. Его первоначальная позиция есть памятник того, что княжеская власть была пришельцем и противостала земщине, земле. Представленной литературно в лице мифического Кучки. Ставшее посадом поселение на маковице при желании легко отождествляется с одним из легендарных сел Кучковых.

Калита распространил свой двор на западную половину маковицы, а святитель Петр устроил там митрополичий двор; посад подвинулся к востоку. На старом княжеском участке над Неглинной осталось государево хозяйство. Когда же москворецкая стена Кремля спустилась с бровки на подол холма, дворец с хозяйством обзавелся собственной стеной по бровке. Она вязалась со стеной Кремля у Боровицкой башни, которая теперь служила въездом лишь на Государев двор. Петров чертеж при Годунове рисует третью стену, деревянную, спускающуюся с холма к Москве-реке, чтобы отдать дворцу часть склона и подола.

Такое положение дворца в Кремле осталось памятью о меньшем княжеском дворе, детинце над Неглинной, о его крайнем положении в ограде долгоруковского города. Да, Кремль не замок, и Государев двор в Кремле не замок. Но Государев двор был замком в киевское, долгоруковское время.

Замок, пригороженный к городовой стене, подобно камню, вставленному в перстень, – обычный для Европы способ постановки цитадели. Такая цитадель, или детинец, обороняет город с внешней стороны и одновременно способна повернуться внутрь и против города. Для Запада с его извечным спором города и замка (феодала) эта постановка оставалась актуальной и в эпоху позднего Средневековья, и в эпоху Возрождения, когда московское Средневековье изживало этот спор. Опричный царь возобновил конфликт и повернулся новым Долгоруким против собственного собирательного Кучки. Но Иван не смог возобновить и обострить деление внутри Кремля. Ни целиком, ни женской, ни хозяйственной частями Государев двор не походил на замок, на детинец.

Холм Арбата вне Кремля тем легче принял на свое плечо Опричный двор, что обладал способностью вращаться. Поворачиваться против города, когда и если тот захвачен недругом, есть свойство и обязанность предместного холма. Вращающийся замок – родовая матрица Арбата, родственная матрице кремлевского детинца.

Цитадель

Едва не каждый двор на кромке Занеглименья способен обернуться цитаделью. Дворы же, прислонившиеся изнутри к неглименским стенам Кремля и Китай-города, подобны цитаделям городским. Они воспроизводят, тиражируют вдоль стен, вдоль берега Неглинной матрицу детинца, замка, и его жестикуляцию по адресу посада, города. Желание любого дома и двора на этой стороне воспользоваться крепостной стеной как собственной, или же заменить ее своей, или же выйти за ее черту – суть свойства цитадели.

От этой матрицы произошли:

– архитектура Государевых конюшен на мысу, на самом месте древней цитадели, где ныне Оружейная палата;

– архитектура Потешного дворца, с главным фасадом, обращенным внутрь Кремля, с редкой высотностью, с плоскими кровлями (висячим садом), с домашней церковью и звонницей при ней, с контрфорсами под алтарем, подобными машикулям – бойницам навесного боя, нависающими над кремлевской улицей;