Читаем Месть полностью

Все эти мысли приходили Авнеру в голову еще в бытность его в кибуце. Они отражали его осознание действительности. С течением времени он все больше убеждался в правильности своих представлений. К ним ничего не добавила и служба в армии. У руля власти в Израиле стояли галицийские евреи, на долю остальных — «немцев», «датчан» и «американцев» — приходилась лишь малая доля участия в деле управления страной. Что касается выходцев из Азии и Африки, то галицийские евреи делали все от них зависящее, чтобы не допускать их на руководящие должности вовсе.

Однако поняв все это, Авнер отнюдь не сделался меланхоликом. Наоборот, он пришел к выводу, что ему придется вступить в соревнование с галицийскими евреями. На их условиях. Он станет единственным в своем роде, незаменимым и в конце концов окажется наверху. Он превзойдет и галицийцев, и кибуцников — любого из соперников… Как бы изобретательны, сильны и неразборчивы в средствах они ни были. Он выиграет.

Может быть, он пойдет по стопам отца.

Все же и в Израиле посторонний мог рассчитывать на признание. Даже «екке-поц», чужак, чувствовавший себя дома лишь во Франкфурте. Надо было стать героем, настоящим героем — как Меир Хар-Цион[9].

Это было примерно в 1964 году, в последний год его пребывания в кибуце. Именно тогда Авнер узнал, что его отец был секретным агентом. Никто этого ему прямо не сказал. Даже если бы об этом зашел разговор, никто не произнес бы слова «агент». Мать бы выразилась как-нибудь так: «Твой отец работает на правительство». Люди посторонние сказали бы что-нибудь вроде: «О, вы знаете, он делает что-то для Мосада», — и при этом скорее всего понизили бы голос.

В переводе с иврита это слово означает просто «институт». Может быть, биохимический, научно-исследовательский институт или институт транспорта, изучающий безопасность движения, или еще какой-то. Но само по себе слово «Мосад» для израильтян однозначно. Это сверхсекретная, относительно небольшая и всеми уважаемая организация, существование которой считается жизненно необходимым для безопасности Израиля.

Среди мальчиков, родители которых в подавляющем большинстве работали в кибуце, были один-два, чьи отцы занимали высокие посты в армии, и один, чей отец был членом Кнессета. Был также мальчик, отец которого «что-то делал для Мосада».

Однажды, когда Авнер вместе с этим мальчиком стоял у главного входа в кибуц, к воротам подъехала машина. Отец мальчика приехал повидаться с сыном. (Вот так же, надеялся Авнер, приедет когда-нибудь и его отец.) Выйдя из машины, он обхватил сына за плечи и несколько раз дружески похлопал его по спине. Только после этого он заметил Авнера.

— Это Авнер, — представил мальчик своего друга.

— Рад познакомиться. — Ты новенький? Как зовут твоего отца?

Авнер ответил.

— Ах, вот что, — сказал отец мальчика и уже с интересом взглянул на Авнера. — Так ты его сын? Когда увидишься с отцом, передай от меня привет.

— Вы знаете моего отца? — с некоторым удивлением спросил Авнер.

— Он еще спрашивает, знаю ли я его отца! — последовал ответ.

На том разговор и кончился.

Голова у Авнера кружилась. Разумеется, из того, что этот человек, имеющий отношение к Мосаду, знает его отца, было далеко до предположения, что его отец — агент. Но что-то в поведении этого человека, в искорке интереса, вспыхнувшей в его глазах, говорило: «один из наших». «Шестое чувство» подсказывало Авнеру, что так оно и есть. Этот «экспортно-импортный» бизнес, постоянные разъезды, эти встречи с разными людьми на перекрестках улиц во Франкфурте, эти настороженные взгляды… Все говорило в пользу его предположения.

Чтобы подтвердить свои догадки, Авнер решил спросить об этом у матери.

— Мама, отец шпион?

— Ты что, с ума сошел?! — воскликнула мать, оглядываясь по сторонам.

— Мама, мне не пять лет. В кибуце есть люди, которые знают отца. Ты хочешь, чтобы я спрашивал посторонних?

Авнер хорошо знал, что это было бы ужасным нарушением установленных правил поведения.

— Послушай меня, это не кино, — сказала мать. — У нас тут нет шпионов. Твой отец работает в системе «экспорт-импорт» и иногда выполняет задания правительства. Ты понял?

— Да, мама.

— Очень хорошо, — коротко закончила она разговор.

Итак, это было правдой. Авнер пришел в состояние такого возбуждения, что слышал, как бьется его сердце. Только теперь он смог простить отцу, что тот позволил матери отправить его в кибуц. Но это было не самым главным. Главным было то, что с этого момента он почувствовал себя равным не только самому что ни на есть важному кибуцнику, но и выше его. Подумать только — «екке-поц», стригущий когти курам, сравнялся с сыном руководителя кибуца!