Я сходил к себе, переоделся, взял записную книжку с адресами и пошел в радиорубку. Там начальник рации ремонтировал магнитофон. Наверное, свой, потому что от усердия запотели очки.

– Бог в помощь! – пожелал я.

– Угу, – буркнул Маркони, не поднимая головы.

– Радиограмму хочу отправить.

– Пиши, – концом паяльника показал он на стопку чистых бланков.

Я написал адрес Вовкиной матери и короткий текст: «Нашел преступника». Начальник рации перечитал телеграмму несколько раз и чуть не погладил паяльником шрам на лбу.

– Какого преступника? – решился он, наконец, спросить.

– Который убил в прошлом рейсе первого помощника.

– И кто это? – спросил Маркони испуганно, будто боялся услышать свое имя.

– Третий механик.

– Да ну?! – Он уронил паяльник, жало попало в коробочку с припоем, и завоняло канифолью. – А как же тот, третий помощник?

– Что, испугался?.. Придется признаться следователю, что был в ту ночь без очков и не мог видеть, кто с Помпой стоит на корме, что выдался случай рассчитаться с третьим помощником, ты и рассчитался. Интересно, что плохого он тебе сделал? – спросил я и высказал осенившую меня догадку: – Тоже не вовремя зашел к тебе в гости?

Физиономия начальника рации налилась кровью, словно ему наложили на шею жгут. Я еще чуть подкрутил этот жгут:

– Объяснишь следователю, как ложные женщины подтолкнули тебя к ложным показаниям... Радиограмму не забудь отправить, – напомнил я и вышел из радиорубки.

31

Очень часто возвращение из рейса напоминает растянутый прыжок из лета в зиму, иногда, как сейчас, – в раннюю весну. Позади Красное море и Суэцкий канал, впереди Мраморное море и Босфор, за которыми уже считаешь себя дома. Там весна только начинается. Опять из моей жизни украли зиму. Правда, я не шибко горюю об утрате, потому что для меня самая лучшая зима – это осень.

Чем ближе к родному порту, тем веселее лица команды. У всех будто легкая лихорадка: глаза блестят, движения дерганые, речи рваные. Только двое – третий механик и дневальная – вялы и молчаливы. Я бы не сказал, что экипаж стал относиться к ним как-то по-иному. Дня три посматривали с любопытством и настороженностью, а потом и это прошло. У людей короткая память на зло, причиненное не им. Зато эти двое изменились. Такое впечатление, что для них, как для влюбленных, существуют только они двое, но каждый из них, как и положено ненавидящим, прикладывает максимум усилий, чтобы не встретиться. Глядя на них, я догадывался, как тяжело было Володьке. Ведь человеку не важно, кто он есть на самом деле, важно, кем его считают другие. И ему некого было ненавидеть. Точнее, было кого, но, наверное, счел третьего механика недостойным ненависти.

На следующий день после дуэли ко мне зашел капитан, пьяненький, а потому веселый. Зашел, как я называю, на разговор под сигарету – короткий и очень важный. Дела, как он выразился, пакостные: по возвращении из прошлого рейса задолбали из-за убийства, теперь опять из-за него разборы будут. Я хотел напомнить ему его свидетельские показания, но решил приберечь «подарок» до более подходящего случая.

– Может, изолируем его? – предложил капитан, имея в виду третьего механика.

– Зачем?

– А вдруг он еще кого-нибудь? – выпалил капитан испуганно.

– За что ему убивать вас? – поддел я.

– Да нет, не меня!.. Меня, действительно, не за что, – произнес он так, будто оправдывался перед третьим механиком, пришедшим его грохнуть.

– Вас не тронет, меня – тоже, а на остальных нам наплевать, – успокоил я Мастера.

– Тебе, может, и наплевать, а я все-таки капитан: задолбают потом комиссиями, – признался он.

За честный ответ я перестал его мучить и обстоятельно объяснил, что третьему механику сейчас ни до кого нет дела. Если бы Андрея загнали в угол, тогда бы он, прорываясь, наделал трупов, а пока у него есть выход. Правда, я не сказал капитану, какой, чтобы не сглазить и чтобы не вздумал помешать. Мне надо, чтобы третий механик воспользовался этим выходом, думая, что там свобода, а на самом деле оказался в капкане.