Читаем Менжинский полностью

«Чекистская деятельность не располагает к душевным излияниям и поглощает человека целиком — иначе и работать было бы нельзя. Но сегодня я не могу не сказать Вам, как глубоко я люблю Вас и благодарен Вам. Ваши статьи и книги одно из самых сильных научных и художественных наслаждений, которые я переживал. Я не могу удержаться и не сказать Вам, что на меня всегда действовало неотразимо Ваше остроумное мужество и в науке, и в революционной деятельности, и в жизни».

Эта оценка Менжинским творчества Покровского не расходится с ленинской оценкой.

Любовь и интерес к истории, к истории культуры Менжинский сохранил с детства до конца своей жизни, так же как сохранил интерес и к педагогике. По свидетельству Веры Рудольфовны «его всегда тянуло» к педагогике. «Он продолжал интересоваться ею и тогда, когда был в ВЧК и ОГПУ».

Кристальная чистота Менжинского, как и его скромность, проявлялась во всем.

Работал он в весьма скромном кабинете, жил с семьей до 7 ноября 1933 года в небольшой малоуютной квартире, переоборудованной из бывшей аптеки в Кавалерском корпусе Кремля. И съехал-то он с этой квартиры только лишь потому, что, будучи тяжело больным, не мог подниматься на второй этаж. Летом, а последние два года и зимой Менжинский жил на даче «Шестые Горки». Однажды, желая помочь больному Менжинскому в обработке огорода, комендант прислал на дачу рабочих.

Отказавшись от их услуг, Менжинский сказал рабочим:

— Наша семья, я, жена и сын, в состоянии обработать огород или посадить цветы.

А затем, как свидетельствует современник, сделал выговор коменданту за присылку рабочих на дачу.

Менжинский никогда и нигде не выпячивал свою фигуру. Он больше всего боялся быть нескромным, боялся, как он выражался, «пристегнуть свое имя» к выдающимся деятелям Коммунистической партии.

В 1927 году, в первую годовщину со дня смерти Дзержинского, по просьбе редакции «Правды» Менжинский написал статью-воспоминания «О Дзержинском». С такой же просьбой товарищи из редакции обратились к Менжинскому в пятую годовщину со дня смерти Дзержинского, в 1931 году. Менжинский откликнулся на просьбу «Правды», но своей статье «Два слова о Дзержинском», в которой он изложил взгляды Дзержинского на использование старых специалистов, предпослал короткое письмо. В том письме писал:

«Товарищи из «Правды» упрекнули меня, что я не пишу о Дзержинском. Мне писать воспоминания о Дзержинском — не избежать упоминаний о себе, а это значит присоединить свое… имя к одному из крупнейших деятелей нашей партии… Пусть по выбору Дзержинского мы работали вместе, работали долго, дружно, близко — факт известный, но это не дает мне права держаться за его полуистлевший френч и по крайней мере раз в год заявить на весь мир — вот близкий соратник Дзержинского. Вот он я! Все, что я мог сказать в безличной форме о Дзержинском, как о чекисте и человеке, я сказал 4 года назад — повторяться не хочу и потому буду очень краток…»

Менжинский с детства дружил с сестрами и всегда был внимателен к ним, заботлив. Очень любил своих детей, особенно младшего сына, Рудольфа[36], много занимался с ним.

Младшая сестра Менжинского Людмила Рудольфовна в конце 1919 года по постановлению ЦК партии из Петрограда была переведена на работу в Наркомпрос, заведовала Главсоцвосом (Главным управлением социального воспитания). Переехала в Москву и Вера Рудольфовна. В те годы она заведовала театральным отделом Наркомпроса, а затем была назначена директором института иностранных языков, в котором и работала до преклонных лет.

В середине 1922 года Людмила Рудольфовна в числе тысячи коммунистов была направлена на Украину, работала в Харькове членом коллегии Наркомпроса и заведующей Главсоцвосом. В 1924 году вернулась в Москву. Работала проректором Академии коммунистического воспитания.

В конце 20-х годов Людмила Рудольфовна тяжело заболела. Лечилась в Кисловодске, в Москве. Болезнь прогрессировала. Надежд на выздоровление было мало. Но по ее настоянию Вера Рудольфовна поехала с ней в Стокгольм. Это было в конце 1932 года.

— Там, в Стокгольме, — вспоминает Вера Рудольфовна, — она начала поправляться.

— Теперь поработаем, — говорила Людмила Рудольфовна.

И вдруг сразу порвалось все. Спать она легла веселая, спокойная. А ночью… Это была самая тяжелая ночь. И когда боли ослабли, она потребовала немедленного возвращения в Москву. Ехать было нельзя, так утверждал доктор. А она, улыбаясь, сказала ему:

— Милый доктор, вы не бойтесь. Мы успеем доехать.

Когда он вышел, она шепнула Вере Рудольфовне:

— Верочка, надо еще успеть пройти партийную чистку.

Вера Рудольфовна плакала, а Людмила шептала ей:

— Верочка! Помнишь, как раньше, как в детстве ты целовала меня на ночь в кроватке… Так поцелуй и сейчас.

На следующий день сестры Менжинские уехали в Москву. На вокзале их провожал доктор. Людмила Рудольфовна, улыбнувшись ему на прощание, говорила:

— Не сердитесь, доктор. Я должна была поступить так. Вы, может быть, не поймете этого.

— Я начинаю понимать, — сказал он. И она закончила его фразу:

— Мы живем и умираем по-новому.