Читаем Менжинский полностью

— Болезнь не красит. А насчет языков пустое. Разговорную речь стал забывать. Недавно был у меня Анри Барбюс. Я так волновался, когда узнал, что он ко мне приедет. Как буду изъясняться на французском со столь великим французом и знатоком родного языка? Попросил подготовить переводчика. А когда пришел все такой же живой и любезный Анри, мы с ним свободно, без труда вели беседу по-французски. Так что переводчика не потребовалось. Анри даже отметил, что у меня сейчас лучше произношение, чем было тогда, в Париже.

— Ну, вот видите, а говорите — пустое, — ухмыляясь в густые усы, говорил Горький, рассматривая книгу Барбюса с дарственной надписью. — Я, собственно, приехал к вам не за тем, чтобы говорить комплименты. Мне хотелось бы поговорить о перестройке сознания людей в ваших трудовых коммунах. Тут вы делаете большое и полезное дело и сами этой пользы, пожалуй, не видите, А мне, приезжему со стороны, эта польза очень даже заметна.

— Со стороны всегда виднее, — Менжинский умолчал, что он уже несколько лет занимается проблемой перевоспитания нарушителей. И это было действительно так.

Менжинский изучал причины преступности среди молодежи и думал над тем, как преодолеть это проклятое наследие капитализма. В наброске личного плана работы Менжинского на зиму 1925/26 года читаем:

«1. Изучить положение, размеры и причины… правонарушений среди детей, подростков и молодежи.

2. Наши заведения для преступных детей.

3. Непременно написать статью об этом».

И сейчас, при встрече с Горьким, завязался откровенный разговор о трудовых коммунах, о перевоспитании правонарушителей. Горький был весел, оживлен. В комнате было жарко, он снял свой светло-серый пиджак, расстегнул отложной воротничок голубой рубашки. То и дело вставал со стула, разговаривая, ходил по комнате. Когда Менжинский тоже пытался встать с дивана, говорил:

— Лежите, лежите — я знаю, вы больны, и стоять вам вредно.

Менжинский виновато улыбался за свою беспомощность, ерошил густые волосы и внимательно смотрел на Горького сквозь стекла пенсне, которое теперь носил постоянно.

Разговор от коммун, от перевоспитания малолетних нарушителей перешел к проблеме воспитания, повышения культуры, образования всего народа. Затем говорили о восстановлении народного хозяйства, о последнем решении ЦК о школе, осуждали педологов и метод обучения по так называемому дальтон-плану, который принес столько вреда советской школе.

Горький остался обедать у Менжинских. За обедом говорил о современной литературе, хвалил молодую писательницу Нину Смирнову.

— Таких, как эта сибирячка, надо поддерживать, и тогда из нее выйдет большой писатель.

После обеда пили чай. Вячеслав Рудольфович пил его остывшим, без сахара, с клубничным вареньем.

За чаем опять говорили о детских коммунах. Горький тогда ими очень интересовался. Договорились, что в ближайшее время посетят вместе одну из коммун, и Горький воочию увидит то, чем так восхищается.

Вскоре после этой встречи Горький и Менжинский посетили детскую трудовую колонию в Люберцах, организованную в 1927 году. Горький остался очень доволен и написал большую статью «О трудколониях ОГПУ», которая была опубликована 14 июля 1931 года в «Правде».

«26 июня, — писал Горький, — коммуна праздновала открытие новой фабрики обуви с продукцией 4000 пар в сутки. На празднике 25 человек получили в награду за образцовую работу золотые и серебряные часы. 35 членам коммуны было объяснено, что с них снята судимость, т. е. возвращены им гражданские права, а 74 получили профсоюзные билеты… В эти минуты руки многих бывших преступников взволнованно дрожали, бледнели суровые лица, гордо сверкали глаза… Я сидел в президиуме и видел, что среди 1500 человек многие тоже были взволнованы до слез, до хороших слез радости за человека».

Впоследствии, отмечая исключительно важную работу трудовых колоний и коммун ОГПУ по перевоспитанию бывших беспризорников и правонарушителей, Горький писал, что за 15 лет «воспитаны тысячи высококвалифицированных рабочих, и, вероятно, не одна сотня агрономов, врачей, инженеров, техников. В буржуазных государствах факты такого рода, — подчеркивал Горький, — невозможны».

Менжинский, человек в высшей степени образованный, человек большой внешней и внутренней культуры, любил и умел ценить культуру прошлого. Он решительно выступал против пролеткультовских извращений политики ленинской партии в строительстве социалистической культуры. Тот, кто замахивается на культуру прошлого, тот замахивается и на ее высшее достижение — марксизм-ленинизм.

Его отношение к культуре, к науке показывает письмо к M. Н. Покровскому. 25 октября 1928 года, в день 60-летия этого выдающегося советского ученого, Менжинский писал Покровскому: