…я могу писать тебе только коротко, так как обе руки у меня упакованы в вату и повязку снимут для мытья рук только завтра. Эти несколько минут, когда можно вставать, потому что прибирают постель, я буду, насколько возможно, использовать для писем тебе. К сожалению, никакого улучшения не наступило, и я еще не знаю, когда отсюда выберусь. У нас снова пурга и морозы. Надеюсь, что вскоре все это будет позади. Я живу в изматывающем беспокойстве. Тяжелые бои и атаки, в которых я теперь не могу участвовать, хотя во мне очень нуждаются, совпали со страшным беспокойством о тебе… Сегодня здесь, после того как дороги местами стали проезжими, ожидают прибытия 300 раненых. Надеюсь, что Майер еще в строю, будет ужасно, если с ним что-нибудь случится из-за того, что он сменил меня на позиции. Если все будет в порядке, я постараюсь сделать так, чтобы его никогда больше не направляли на передовую…

13 мая 1942 года

…позавчера погиб капитан Майер, я теперь снова одинок как перст. Он был один из наших лучших и храбрейших воинов. Его жена осталась с четырьмя детьми… Не заболей я, он, возможно, был бы жив. Этот факт угнетает тем больше, что, кроме него, у меня нет здесь друзей. Лени, ты единственный человек во всем мире, который у меня еще есть и который мне нужен, чтобы жить. Должен же когда-то прийти конец нашим мукам. Думаю, я выдержал испытание для нашей совместной, лучшей жизни… Сейчас я знаю, что, несмотря на огромную любовь к тебе, я не был достаточно зрел. После таких ужасных страданий не думаю, что в дальнейшем со мной может случиться еще какой-нибудь «сбой»… Ты сделала меня другим человеком — видящим истинные ценности и принципы жизни. Ты для меня — жизнь, доселе ложная и не так прожитая. Не оставляй меня сейчас, Лени, в одиночестве, потом я тоже смогу стать так нужным тебе помощником и опорой, ибо я несказанно люблю тебя…

25 июня 1942 года.

Моя Лени, сегодня я в первый раз снова отваживаюсь назвать тебя так. Несколько часов назад на опорном пункте меня застало твое 20-е письмо. После прошедшей вечности я впервые вновь почувствовал себя внутренне свободным и счастливым — теперь знаю, что у тебя есть твердое намерение начать заново строить нашу совместную жизнь. Этим ты вновь воскресила во мне желание жить. Я очень страдал, в отчаянии и безнадежности думая, что твоя любовь ко мне умерла — это было бы самое тяжкое бремя, какое только могла взвалить на меня судьба. Сегодня, после твоего письма, с моих плеч упал ужасный груз. В последние дни на одном из опорных пунктов я встречался с командиром дивизии генералом фон Хенглем, и он сообщил, что предположительно в конце июля я смогу поехать в отпуск. Буду каждый день умолять судьбу, чтобы она еще раз исполнила это мое заветное желание. Уже подыскиваю — в полном отчаянии — офицера, который мог бы заменить меня в мое отсутствие. В связи с новой должностью командира батальона я подчиняюсь непосредственно командиру дивизии, и потому на мне теперь лежит большая ответственность. Ты сможешь приблизительно понять мою новую задачу, если представишь себе, что я со своими опорными пунктами занимаю площадь 300 квадратных километров. Я вообще сейчас «самый северный» из немецких командиров… вот только бы Шёрнер, который, между прочим, стал генералом горнострелковых войск, дал разрешение на отпуск… Любимая, тот факт, что ты меня еще любишь, — самый чудесный подарок, который ты сделала мне. Как и весть о том, что ты снова можешь работать — позволь мне и в этом быть рядом с тобой, — все, что ты делаешь, имеет и для меня огромное значение…

Помолвка

Сразу по возвращении из Цюрса состояние моего здоровья ухудшилось. Я могла только лежать и почти ничего не ела — похудела больше чем на двадцать фунтов.

В то время единственной радостью были письма Петера. Я цеплялась за каждое слово, черпая в них надежду на новую, совместную жизнь. Но полностью стереть из памяти происшедшее все же не могла. Меня то и дело посещали мучительные воспоминания. Но сильнее ревности был страх потерять Петера. Я впадала в панику, если письма от него не приходили несколько дней, всегда думала о самом худшем, стала пленницей своих чувств.

Последнее послание Петера, в котором он писал о своем возможном отпуске, совершило чудо, словно пробудив меня после долгого наркоза: появился аппетит, я начала гулять и понемногу стала приходить в себя. Мой врач был в полном недоумении.

Через несколько недель мне удалось возобновить прерванную работу над «Долиной». Большой павильон в Бабельсберге освободился. Сначала в присутствии Гаральда Кройцберга мы сняли испанские танцы, затем повторили неудавшиеся Пабсту сцены. Рабочая атмосфера была настолько благоприятной, что мы закончили даже раньше, чем планировали. Тем самым завершились все павильонные съемки «Долины», за исключением финального эпизода. Недоставало лишь кадров с волком в Доломитовых Альпах да сцен с быками, которые можно было снять только в Испании.