Читаем Мельхиор полностью

— Говори, Женни, говори, — просил Мельхиор глухим голосом. — Когда я тебя слушаю, мне становится легче. Скажи, что ты меня любишь, скажи, чтобы хоть один день в моей жизни прошел не зря.

— Да, я любила тебя, — прошептала девушка, — и все еще тебя люблю, нехороший. Ну, зачем ты в этом сомневаешься? Я любила тебя, еще когда ты презирал эту любовь, скрытую в моем сердце. Я еще сильнее люблю тебя теперь, когда мне открылась твоя мужественная душа; и еще люблю тебя за то, что ты так мало ценишь себя, за то, что ты честно сопротивлялся, чтобы не нарушить слово, данное моему отцу, за твое презрение к богатству, за твою любовь к матери и еще за многие, многие качества, о которых ты не знаешь; за все это я люблю тебя, Мельхиор!

— Ах, перестаньте, перестаньте, Женни, — взмолился он, закрыв лицо руками, — не хвалите меня; я сгораю от стыда. Ведь вы ничего не знаете, Женни, я не был достоин вас; вы не можете, вы не должны меня любить. Вовсе не эти добродетели заставляли меня молчать. Я… я не любил вас; я был скотиной, ничтожеством; я не хотел вас понять; я думал, что мое мужское сердце выше этих слабостей. Я пренебрегал вами, Женни; помните это и не прощайте меня… Нет, Женни, меня не надо прощать.

Несчастный обходил истинную, роковую причину своего упорства, а Женни все еще тешила себя надеждой его сломить.

— Я знаю все, — говорила она, — вы были большим ребенком; вы ничего не знали о таких вещах, которые мне открыло образование. О, я давно мечтала о вас. Я была гораздо моложе, чем теперь, а уже ждала вас от будущего, мне было так одиноко, так грустно! Если б вы знал среди каких невзгод и страданий я росла и в каком ужасном одиночестве я оказалась, когда все мои братья умерли один за другим. Как меня угнетало отчаяние отца, как его слезы отзывались в моем сердце! И тогда я почувствовала, что мне нужна поддержка, нужен брат, который помогал бы мне его утешать; но никто из тех, кто ко мне приближался, не отвечал моим ожиданиям. Эти люди с узкой душой видели во мне только наследницу набоба. Никто из них не потрудился понять Женни. И тогда, мой друг, я каждый вечер молила моего ангела-хранителя привести тебя ко мне. Я призывала благородное сердце, чистое, как твое, сердце, в котором не царили другие женщины и которое принесло бы мне в приданое такие же сокровища любви, какие я хранила для него. О, когда я услыхала в первый раз твое имя, я вся вздрогнула, словно оно мне что-то напомнило. Видишь ли, Мельхиор, я разделяю некоторые суеверия страны, в которой я родилась. Я верю, что мы живем больше одного раза на этой земле, и, может быть, в другом облике мы уже знали, уже любили друг друга…

— Да услышит тебя бог, Женни! — пылко вскричал Мельхиор. — И пусть он даст мне еще одну жизнь, чтобы я мог обладать тобою.

Грот-мачта-шкот заскрипел от резкого и сухого порыва ветра.

Капитан выскочил на палубу с рупором в руке.

— К снастям, к снастям! Пассажиры — в кормовую каюту! Мельхиор, следите за штормовой бизанью!

Мельхиор поднял Женни на руки, отнес ее на верхнюю палубу и занял свой пост: привычка к пассивному повиновению была настолько сильна, что она еще заглушала голос страсти.

Ночь была тревожная, море бурливое и неспокойное.

Однако под утро ветер стих; небо уже очистилось от облаков, когда солнце, ясное и палящее, поднялось из-за утеса Святой Елены. Утренний ветерок доносил слабый аромат герани.

Только двое, Мельхиор и Женни, почти равнодушно проплывали мимо этого острова, еще окруженного ореолом царственного величия.

Голубизна неба была так ослепительна, что от нее уставали глаза. Лишь небольшая дымка затуманивала прозрачный горизонт.

Мельхиор утверждал, что погода предвещает шквал; старые матросы не соглашались с ним; пассажиры забеспокоились. Мельхиор с жестокой радостью настаивал ни своем зловещем предсказании. Никогда больше не увидеть земли, мечтал он, умереть, держа Женни в объятиях, — вот отныне единственное возможное для него счастье! И он призывал яростный гнев стихий.

Вскоре утренняя свежесть перешла в нестихающий ветер; воздух стал колючим, и волны забурлили, покрываясь пеной. Стаи дельфинов, урча, проплывали под носом корабля, а буревестники в траурном оперении то и дело опускались на кильватерную струю.

Мало-помалу волны почернели; ветер с запада усилился, и эта часть неба как-то сразу покрылась легкими беловатыми тучками. Они быстро росли, сгущались и принимали блеклые, мрачные, мертвенные оттенки. Сперва они мчались по небу, не растворяясь; потом таяли, развеянные ветром. Но под конец образовалась туча, более стойкая и густая, чем другие. Она незаметно дотянулась до корабля и нависла над ним, хотя основание ее не сдвинулось с места.

Вскоре она заволокла все небо, и таившаяся в ней буря прорвалась с грохотом, похожим на хлопанье бича.

Под ударами ее гибельных крыльев судно касалось волн концами длинных рей. Пришлось спускать марсели и крепить паруса.