Читаем Медный гамбит полностью

Он сразу узнал этот юный, пронзительный голос. Оелус был безусловно человеком слова — не первый, которого встречал Павек, но этот эпитет не был простым комплиментом. Он встревоженно сел прямо, по ходу ударившись макушкой о низкий потолок. Берлога Звайна была еще одной подземной комнатой. Солнечный свет пробивался через беловатый кусок слюды, вставленный между связанными вместе костями, подпирающими стены и крышу. Павек невольно зажмурился, оказавшись после долгой темноты под солнечным светом, хотя и ослабленным слюдой. И почувствовал себя глупо, распознав знакомые звуки: прозрачная слюда заменяла один из бесчисленных камней, какими были вымощены мостовые Урика. Комната Звайна была вырыта под улицей или рыночной плошадью.

Бывший темплар потряс головой и не смог удержаться от жалкой усмешки. Не один раз за все эти годы он спускался в подземные галереи таможни или в свой собственный погреб в бараках, но даже не подозревал о том, что обычные граждане — и не-граждане — Урика также решали проблемы подавляющей жары и нехватки материалов для зданий зарываясь в твердую как камень землю.

— Почему ты смеешься?

— Где мы?

— Рядом с началом Золотой Улицы, недалеко от фонтана Ярамуке.

Павек быстро сориентировался: Звайн жил под одним из торговых кварталов города. Сначала это показалось ему глупым, но потом он понял, что это не так уж и нелепо. Темплары оставили охрану торговых кварталов самим купцам.

— Как ты нашел это место, Звайн? — Павек наклонился над костяной балкой, поддерживающей дверь. — Сколько-?

Мальчик твердо стоял на пороге. Ни Звайн, ни эта хлипкая дверь из тряпок и палок за ним не являлись непреодолимым барьером, но он должен держать себя так, как будто являлись.

— Ты темплар. У тебя нет права.

Из-за слюды в комнате был постоянный полумрак. У Звайна была худая фигура мальчишки в разгаре детства, но его глаза — большие, темные, бесстрастные — были намного старше.

— Не должен ли я тебе что-то? Последнее, что я помню, как ты мне сказал, что мы будем в расчете, если ты спасешь мне жизнь. Так ты спас мне жизнь, или это сделал кто-то другой? — мягко возразил Павек, учитывая настроение Звайна, который ожидал от него обычного резкого и обвиняющего тона темпларов. Ему нужно было понять темперамент мальчика, его внутреннее состояние, и он не знал другого способа добиться этого, но ему тут же пришлось пожалеть о своих словах, когда боевой задор Звайна перешел в глубокую тоску. — Я догадываюсь, что ты прав, парень: у меня нет права.

Его руки разошлись в стотону с жестом извининения, но мальчик воспринял это как приглашение. Звайн прыгнул к нему на грудь, обхватил его руками и зарыдал. Чувствуя себя растерянным и беспомощнум, он одной рукой обнял худые плечи Звайна, а другую положил на его макушку. Пока слезы подростка лились на его рубашку, он покачивал парня на бедрах, одновременно оглядывая камнату, которая стала его новым домом.

Кровать, на которой он проснулся, была достаточно широка для мужа и жены. Уголок, наполненный циновками и ковриками, отмечал гнездо, где спал Звайн. Один-единственный стул с прямой спинкой и крошечный стол довершали обстановку комнаты, не считая полок, висящих на грязных стенах, на которые были навалены различные предметы домашней утвари вместе с обрывками нескольких свитков для изучения азбуки. Купцы, живущие наверху, много чего сжигают в своих печах для приготовления еды, но он знал лучше. Он знал, как жил простой народ. Жизнь с Сиан была последовательностью переполненных комнат и плохо-пахнувших переулков, и каждый следующий был хуже предыдущего. Звайн потерял значительно больше, когда осиротел, чем сам Павек имел в детстве.

Он разгладил спутанные волосы и крепко прижал Звайна к себе. Изо рта мальчика вылетал только странный, задыхающийся вой, а слезы слились в поток, но добродетель молчания была тем уроком, который Звайн наверняка давно выучил. Он сотрясаля от рыданий с головы до ног, но не говорил ни слова.

— Мы устроимся! — громко сказал Павек, сам желая верить в собственные слова.

Павек закрыл глаза и нашел в памяти мягкое, круглое лицо лицо Оелуса, подмигнувшее ему в темноте его внутреннего взора. Все хорошо, просто замечательно у нашего Оелуса: он сам в надежной полутьме убежища, носит сухую и чистую одежду, а еду для него готовят женщины, которые поднаторели в искусстве готовить. Оелусу не о чем заботиться.

Павек напрягся и с усилием прогнал Оелуса, но что-то еще смутно зашевелилось в его помяти. Он разрешил ему подойти поближе, и это стало лицом женщины, но не с выцветшими, разрушенными чертами лица Сиан или матери Звайна, но прекрасным, гордым и не сразу узнаваемым лицом. Он мог понять, почему он увидел лицо Оелуса своим внутренним взором: улыбка жреца сама по себе была настоящим чудом, волшебством, а не плодом его горячного воображения. Но женщина-друид с зарнекой? Почему он вызвал ее из памяти?

— Ты останешься? — спросил Звайн, не осмеливаясь поднять голову.