На выезде из замка великий магистр госпитальеров, ведя своего коня стремя в стремя с конем де Боже, спросил:

— Мессир, а почему вы не рассказали о втором письме, где султан требует вместо наказания виновных выкуп — по золотой драхме за каждого жителя города? Я думаю, что даже если бы все прочие отказали принять участие в сборе средств, два наши ордена могли бы выплатить нужную сумму.

— Бесполезно, — ответил де Боже, — тут коннетабль совершенно прав, эдак мы после каждого вновь прибывшего отряда будем по двадцать-тридцать тысяч золотом на откуп собирать. Не на что станет братьев-рыцарей содержать. Так что, будем готовиться к войне. Я, конечно, отправлю еще одного гонца к султану, и буду умолять его о мире, но, думаю, это вряд ли поможет. Да спасет Господь Заморье!

По дороге в командорство Ги де Боже вспоминал прошедшие годы. Смерть грозного Бейбарса в 1277 году дала Иерусалимскому королевству небольшую передышку, которое оно не смогло обратить к собственной пользе.

Его родственник, король Неаполитанский Карл де Анжу, к счастью, в конце концов, получил все права на Иерусалимскую корону, и был готов при поддержке ордена воевать за свои новые владения. Зная Карла, как человека честолюбивого, безжалостного и хладнокровного — он не остановился перед тем, чтобы вырезать под корень весь род Гогенштауфенов, с которым воевал за Сицилию, Великий Магистр ожидал что папа, Карл Анжуйский и его союзник, Эдуард Английский, смогут обеспечить защиту Иерусалимского королевства. Однако, в 1282 году в Палермо произошел бунт местных нобилей, известный как «Сицилийская вечерня», завершившийся тем, что все французы на острове были вырезаны, а Сицилия была потеряна Карлом, и перешла в руки Арагонской династии. Карл Анжуйский был изгнан из своих владений, потерял все — земли, доходы, армию, и через три года тихо скончался в Неаполе. После смерти Карла корона вернулась к Лузиньянам, и великий магистр, скрепя сердце признал Генриха Кипрского королем Иерусалимским.

Торговлю невозможно остановить, думал он, глядя на то, как тянутся от городских ворот в сторону гавани бесконечные повозки. Сарацинские купцы и торговые республики Италии испокон веку действуют по правилу: «Политика и религия — одно, а торговля совсем другое». Акра стала перевалочной факторией между Востоком и Западом, но число тех, кого это не устраивает, с каждым годом увеличивается. И теперь, когда Генуя и Кипр пытаются организовать собственные торговые пути, венецианцы и тамплиеры становятся для них главными врагами…

Через две недели гонец доставил в Тампль письмо, которое новый султан, сын внезапно умершего Калауна, нарочито пренебрегая и королем, и его коннетаблем, направил лично великому магистру. Его текст гласил:

34

Кипр, Ларнака

Ближе к обеду, как и было условлено, Дима подкатил к дому Джорджа на арендованном при помощи вездесущего Пантелиса, маленьком джипе «Сузуки-Самурай». Все утро он тренировался в вождении с правым рулем, и даже достиг некоторых успехов. Дверь ему открыл хмурый сосед. «Джордж в тюрьме — не здороваясь, буркнул он с порога — его, как безработного, сегодня утром иммиграционная служба задержала для высылки. Это родители его бывшей женушки постарались».

Такого оборота событий Дима никак не ожидал. Джордж ему очень понравился, и ему было откровенно жаль ливанца. Да и компании ему не хватало. После возвращения в апартаменты, он устроился за столиком с чашкой кофе, и снова разговорился с Пантелисом. Слово за слово он рассказал ему все о Джордже и об аресте.

— Да уж, — зацокал языком Пантелис, — но из тюрьмы ему легко выбраться, если есть адвокат.

— Я так понимаю, — сказал Дима, — что его взяли быстро, и адвоката вызвать не дали.

— У меня есть приятель, который может взяться за дело, — оживился Пантелис, — как вы думаете, у вашего товарища есть деньги, чтобы его нанять?

— Понятия не имею — ответил Дима.