Читаем Меч космонавта полностью

Одноух спустился по мигом приставленным ступенькам, зыркнул по сторонам и вперед — шагах в десяти подле обочины шелестели малиновые кусты, поглядывая веселыми темно-красными глазками. Туда воевода и направил стопы свои, оставя легкую летнюю шубу на куньем меху в руках у холопа. Несколько ратников двинулось было следом, но Одноух обронил, не оборачивая головы: “А вот глупости не надо. Человек хочет, чтобы никто у него над душой не торчал.”

Воевода, хрустя сучьями, протиснулся вглубь кустов, и когда воинов не стало видно, спустил порты, сел орлом, сунул в рот несколько сочных ягод и опростался. Сразу стало хорошо и приятно…

Неслучайно взгляд его притянулся к поросли свежей травы — та яркая была, словно лучезарная и как будто звала его к себе. А что ежели ею подтереться? Воевода поднялся, со спущенными портами засеменил к яркому травяному пятну, оказался посреди его и тут… провалился. Как в котел каши, в болотную жижу, в выгребную яму. Он и вякнуть не успел, как у него в устах будто кулак застрял. Жижа вся состояла из мышц мощных, она скручивала воеводу, сдавливала — словно целая толпа заговорщиков, оттягивала голову, пережимала выю как злоумышленник. Одноух почувствовал, что тает, пропадает почти без боли, инда перестают слушаться одна за другой, и ноги, и руки, засим растекаются объемное брюхо и широченная спина. Гуща залепила очи, воевода еще успел почувствовать, как она проливается в череп, спокойно помыслил: “А что хоронить-то будут?”, и перестал быть…

Ратники, вволю надымив своими чубуками, смекнули, что больно долго их господин изволят отправлять надобность. Начальник отряда и два десятника осмелились зайти в кусты, дабы проведать сановного мужа, и изрядно удивились. Воевода лежал со спущенными портами совсем без чувств в луже какой-то грязи — где угадывались и истлевшие тряпки, и даже человеческие кости. В лице его и кровинки не было. Воины крикнули лекаря и он, немало помучившись, привел-таки высокого начальника в правильное чувство. Тот сел и долго, распахнувши рот, глядел вперед себя безо всякого смысла. Затем непослушным ртом произнес:"Княже Эзернет, это я — холоп твой, Страховид” и наконец позволил отвести себя к возку…

А где-то не слишком далеко шествовал по тропе другой странник — в посконной рубахе и портках, в драной серой рясе, накинутой сверху, каковая выдавала некогда бывшее у него духовное звание. На правом плече у расстриги сидел большой ворон, впрочем, пернатый мог перебраться на шапку или на суму. Мог такоже взлететь, и, нарисовав пару кругов, усесться обратно.

В очередной раз прочертив воздух, ворон словно бы принес какое-то известие скитальцу, тот сошел с тропы, пробрался сквозь поросль молоденьких ив и оказался возле реки.

Там с десяток деревенских мужиков заканчивали ладить ладью — тесали последние досочки под гребные колеса, тончили прямую сосенку, дабы сгодилась под мачту, вили из пеньки веревки под ванты, сшивали парус из кусков холстины, разогревали смолу, собираясь законопатить щели.

Несколько мгновений мужики, слегка повернув головы, как бы нехотя смотрели на внезапно появившегося странника, но тут ворон бодрым начальским голосом пробаял:

— Здравствуйте вам. И рты-то позакрывайте, а то мухи туда нагадят.

Оттого мужики засмеялись, а самый рослый и плечистый из них даже снял с головы шапку.

— Экая знатная вошь у тебя из волос выпала,— сказал скиталец.

— Да ты чего брешешь, самая разобыкновенная вошь.

Тем не менее мужик заглянул в шапку и тут же свесил челюсть на грудь. Постояв так, выудил из головного убора большого жука, который вроде был сделан из единого куска серебра, однако еще перебирал лапками и шевелил крылышками.

— Фокус-покус, егда завод кончится, паки поверни ключик у него в попе,— объяснил расстрига.— Вы скажите, мужики, зачем лодку ладите?

— Будем зерно на казенную мельницу возить по воде, как повелел воевода Одноух. Там дьяк привоз учтет и подать возьмет — а дома у себя молоть запрещено, во “избежание укрывательства хлебных припасов”. Сие наставление нам староста передал, а он ездил в городище, чтобы на майдане перед приказной избой послушать глашатая. “Кто не слышал, тот виноват”, так было сказано.

— А дальше мельницы проплыть можно? — вопросил скиталец-расстрига.

— Как же, проплывешь. У нас путевая бумага токмо до Оттоки, где запруда устроена,— сказал другой мужик, мелкий и сильно усатый.— А ты, коим образом, мил человек, странствуешь?

— Своим соизволением, на пердячем паре, господа мужики, вкруг городищ и больших слобод, мимо дозоров и разъездов, что устраивают черные стражи, воеводские стрельцы и прочие мракоделы. Вы отвезите меня хоть до Оттоки, а за сей добрый поступок оставлю вашей артели такого вот жука. И еще немало фокусов покажу.

Деревенские люди замялись, пока самый рослый, почесавши затылок, не молвил:

— Взять с собой можно. Только в пути не шибко высовывайся, лучше даже рогожкой прикройся, а то лихой человек тебя заметит и настучит, куда надо. Тебя в острог уволокут, да и нас батожьем накажут… Звать-то, как тебя, вольный скиталец?