Читаем Мазарини полностью

Джулио Мазарини любил власть и умел ею пользоваться. Но его властолюбие никогда не доходило до мании – власть всегда служила ему, а не он ей. Кардинал понимал, что заключение мира с Бордо на продиктованных его жителями условиях будет означать лишь временную передышку. Положение в Париже принуждало его к уступчивости. Со дня на день можно было ждать известия о том, что парламент столицы под давлением очередного бунта потребует освобождения принцев. Кроме того, Мазарини имел встречу с герцогами де Бульоном и Ларошфуко, на которой те пытались склонить первого министра к решению освободить Конде, Конти и Лонгвиля. Как заметил в своих «Мемуарах» де Рец, «кардинал лишь потому не настаивал на полном усмирении бордосцев, что он… нетерпеливо стремился возвратиться в Париж». Лучше полупобеда-полупоражение, чем полная катастрофа.

Мазарини удовлетворил все основные пожелания парламента Бордо. 1 октября 1650 года временный мир был заключен. Кондеянцы оставили Бордо, но не разоружились, сохранив свои укрепленные замки и возможность в любой момент возобновить войну под лозунгом освобождения принцев. По требованию народа платежи Гиени по талье были снижены более чем вдвое.

Очередной передышкой воспользовались обе стороны. Фрондеры стали искать новые способы избавиться от кардинала. Произошла очередная перегруппировка сил: стан Мазарини покинул парижский коадъютор. Первый министр нарушил обещание дать Гонди кардинальское звание, не оставив своему противнику выбора. Поэтому будущий кардинал де Рец вступил в переговоры с принцессой Пфальцской Анной де Гонзага, без устали интриговавшей в пользу клана Конде. Там же находился и герцог Ларошфуко, не выходивший из покоев этой принцессы. Анне де Гонзага удалось затмить даже герцогиню де Лонгвиль на поприще политических интриг. Принцесса пообещала Гонди, что тот получит вожделенную шляпу кардинала с помощью ее сестры польской королевы Марии де Гонзага. Ранее на эту шляпу претендовал принц Конти, который после своего освобождения из тюрьмы должен был жениться на любовнице Гонди мадемуазель де Шеврез. Таким образом, коадъютор менял любовницу на кардинальское звание и освобождал принца, заключению которого сам же способствовал.

В столице вокруг освобождения принцев развернулась крупная торговля. Складывалась разношерстная коалиция, которую можно было назвать коалицией на час. Не имевший силы для проведения собственной политики, Парижский парламент был вынужден подчиниться прямому и косвенному давлению этой коалиции. В нее входили все бывшие фрондеры, а возглавляли Поль де Гонди и герцог Орлеанский, разочаровавшийся в Мазарини. Первого министра Франции «новые фрондеры» и вовсе уничтожили:

«Жюль Мазарини за то, что он, прибегая к различным ухищрениям, сорвал заключение Всеобщего мира;

за то, что совершил множество убийств, чему есть достаточно доказательств;

за то, что похитил и вывез за пределы Франции деньги короля;

за то, что открыто продал бенефиции, вакантные со времен регентства;

за то, что хотел уморить голодом город Париж и из-за ненависти решил пожертвовать горожанами;

за то, что тайно собрал хлеб королевства и продал врагам государства;

за то, что чарами и колдовством пагубно влиял на разум королевы;

за то, что нарушил обычаи Франции и преступил все божеские и человеческие законы;

за то, что признан виновником гражданских войн, длившихся два года;

за то, что обложил налогами подданных короля и тиранически выбивал из них огромные суммы денег.

Все это было установлено, доказано и проверено всеми парламентами Франции и квалифицировано как преступление против Его и Ее Величеств. Виновник был приговорен к повешению и удушению руками палача, а поскольку пока не был пойман и задержан, его портрет привязали к виселице и выставили на двадцать четыре часа в общественных местах и на площадях, где казнят преступников, а именно на Гревской площади, у Парижских ворот, у Центрального рынка, на площади Мобер, там, где кончается Новый мост. Настоящий указ был прочитан и развешан в Париже третьего ноября тысяча шестьсот пятидесятого года».

Кто знает, что случилось бы, но между фрондерами не было единства. Так, герцог Ларошфуко, который до недавнего времени являлся врагом коадъютора, госпожи де Шеврез, герцога де Бофора и госпожи де Монбазон, не торопился поставить свою подпись под договором с фрондерами. Он считал, что если они будут действовать слишком активно, то принцам не выйти из заключения без «подлинной революции», как он сам выразился. Герцог надеялся, что первый министр во избежание грозящих ему опасностей, возможно, выпустит Конде, Конти и Лонгвиля на свободу без особого принуждения.