Читаем Матрица смерти полностью

Дункан сурово взглянул на меня:

— Я приезжаю сюда всю свою сознательную жизнь. И ничему уже не удивляюсь.

* * *

Мне разрешили пользоваться библиотекой. Когда я не был с шейхом или с Дунканом, я проводил время за чтением. Библиотека находилась на втором этаже. С пола до потолка полки были уставлены печатными и рукописными текстами на арабском, древнееврейском, турецком, персидском, греческом и латинском языках. Самые поздние издания относились к восемнадцатому веку. Время здесь, казалось, остановилось.

Работа эта была трудоемкая, а помещение библиотеки, несмотря на то, что там было темно, сильно нагревалось за день. Я все больше просиживал у зарешеченных окон, часами смотрел во двор, куда прилетали маленькие птички и в определенный час заглядывало солнце. Это помогало мне не забывать, что существует еще и другая жизнь, что тьма еще не поглотила меня окончательно.

В конце недели я взмолился: «Должен ли я постоянно сидеть взаперти, или мне все же позволено пойти посмотреть город?» Дункан посоветовал мне не быть дураком. Конечно же, я мог идти, куда и когда пожелаю при условии, что вернусь в дом шейха до наступления темноты.

С тех пор я стал исследовать закоулки старого Феса — один, без сопровождения, надеясь только на собственный разум, который помогал мне выбираться из этого лабиринта. Самому себе я казался привидением, невидимкой, бродящим по грязным, мощенным булыжником переходам, мимо безглазых глинобитных стен, разглядывающим мир таким, каким он был в течение долгих столетий.

Мне встречались европейцы, американцы, австралийцы, небольшие стайки японцев, разгуливающие группами, щебечущие, подобно перелетным птицам, вступившим в последний этап своего путешествия. Веселые, беззаботные люди, для которых Фес был лишь декорацией, построенной специально для их развлечения. Я ни разу не пытался присоединиться к ним, вступить в разговор. Мне ни разу не приходило в голову бросить все и вернуться с ними домой. Я чувствовал себя совершенно датеким от всего, чем был когда-то. Я погрузился в глубины, к которым здравый рассудок не имел доступа.

Каждый день город мне что-то понемногу приоткрывал и в то же время что-то утаивал. Он давал понять, что у него есть тайны, которых мне знать не дано. Я смотрел, как дубильщики и красильщики идут на работу. Часами стоял и наблюдал за работой ремесленников, мастеривших подносы, сидел возле столяров, изготавливавших из кедра столы, стулья и кровати. В мясных лавках мухи шевелящейся пленкой покрывали мясные туши. На стенах домов, как пот, проступала влага. Открытые канализационные трубы источали зловоние. Каждый день я, как потерянный, часами бродил по городу среди звуков, зрелищ и запахов, в которых лишь частично мог разобраться. А когда вечерело, где бы я в тот момент ни находился, поспешно поворачивал к дому шейха, и шел среди удлиняющихся теней, подгоняемый лишь эхом собственных шагов.

Как-то раз (мы жили в Фесе уже около трех недель) я вошел в канцелярский магазин, чтобы купить тетрадь и несколько ручек. Когда я употребляю слово «магазин», то имею в виду крошечное помещение, возвышающееся на три фута над землей. Расплачиваясь за покупку, я заметил, что на стене висит телефон, и решил позвонить Генриетте, чтобы узнать о Яне.

Эдинбург казался мне теперь чем-то невероятно далеким, а Ян и Генриетта, которых я не видел много месяцев, были скорее книжными персонажами, нежели людьми из плоти и крови. Все же я испытывал сильные угрызения совести из-за того, что пустил дело на самотек. Я предложил владельцу магазина неплохие деньги, чтобы он позволил мне позвонить в Британию. Под впечатлением от моего арабского, он с готовностью согласился.

Я набрал номер Яна и Генриетты и вдруг ощутил прилив ностальгии, когда раздались знакомые звонки. Телефон звонил почти минуту, пока трубку не сняли. Я услышал незнакомый женский голос — в нем чувствовались равнодушие и нежелание говорить.

— Гиллеспи.

— Дома ли Генриетта? — спросил я.

— Нет, Генриетты нет в Эдинбурге.

— Я должен поговорить с ней. Вы не подскажете, как я могу с ней связаться?

— С ней нельзя связаться. А кто говорит?

— Я ее знакомый. Я звоню, чтобы узнать о здоровье Яна. Я получил письмо от Генриетты, где она пишет, что он болен.

Наступила пауза. Я слышат потрескивание в трубке, как будто нас собирались разъединить.

— Ян умер, — ответила женщина. Я почувствовал, что она с трудом сдерживает волнение. — Он умер в больнице четыре недели назад. Мне очень жаль, если...

Я повесил трубку. Рука моя дрожала. Продавец спросил, как я себя чувствую. Я кивнул и быстро вышел, забыв о только что купленных тетради и ручках.

Подходя к дому шейха, я раз или два оглянулся. Мне показалось, что кто-то идет за мной. Мужчина в темном одеянии, подходящем скорее для зимы, с капюшоном на голове.

* * *