Читаем Материалы биографии полностью

– Юбилей – это время подведения творческих итогов. Какой из них для тебя главный?

– Главный в том, что я думаю, что я реализовался как художник. По всему миру – в России, в Америке и в Европе – у меня прошло много выставок. Есть у меня еще и новые идеи. 75 лет – это много, но художник работает до последнего дня своей жизни. Я родился в Москве и был таким московским Гаврошем. Последние 20 лет я провожу полгода в Париже и полгода в Тарусе. Но мне жалко прошлое время – не потому, что у меня ностальгия по советской жизни, а потому, что у меня были другие возможности, которые были мне ближе, чем в нынешней свободной стране.

– О каких возможностях ты говоришь?

– О возможностях сидеть взаперти и рисовать для себя и ни с кем не контактировать. Это было немного похоже на наркотик, который для искусства очень ценен. Никто меня не тормошил, никому я не был нужен. Ни о каких выставках нельзя было даже и подумать. Я четверть века рисовал в стол. В этом плане такая трагическая изоляция помогала, и я ценю то время. Можно сказать, что меня вырастила не свобода, а несвобода. Я тут ничего не придумал. Об этом говорили такие замечательные люди, как Пикассо: «Свобода губит искусство». Я это испытываю на своей шкуре.

– Так или иначе, во Францию ты приехал состоявшимся мастером.

– Да, я приехал не только зрелым художником, но и зрелым человеком. И здесь оценили то, что я создал, работая в несвободе. Но я не ожидал, что в Европе буду востребован. Вместе с тем как художнику мне многое дала Франция.

– Что значит «дала Франция»?

– Значит, что я могу конкурировать с современным искусством и мне не страшно выставляться с классикой.

– Третьяковка собирается приобрести твой «Деревенский цикл», который насчитывает около 20 картин. Как он возник?

– В свое время я приехал в деревню и увидел, что она вся умерла. Для меня это было шоком. И я начал писать этот цикл и не мог оторваться. Как бы там ни было, мне гораздо приятнее, когда покупают работы музеи России или Запада. Третьякова же для меня – это русское пространство, в котором я родился.

– Вот и Государственный центр современного искусства в Москве собирается устроить выставку трех художников, которым в этом году исполняется 75 лет, – тебе, Виктору Пивоварову и Игорю Шелковскому.

– Это значит, что я признан на родине. Что может быть лучше? Меня больше всего интересует, что происходит в России, и, несмотря ни на какие коллизии, отказываться от нее я не собираюсь. Хотя, может, вино с сыром в Париже и получше. (Смеется.)

– Хотя французского ты и не знаешь, сегодня в Париже ты свой человек. На твоей улице ты просто как достопримечательность – тебя все знают – от художников до лавочников и бомжей.

– Действительно, люди ко мне тянутся. Человек я довольно широкий, легко иду на контакт. У меня много друзей, которые не говорят по-русски, но – удивительное дело – мы друг друга понимаем. Я только не люблю, когда Россию ругают. Да и в основном ее ругают по-хамски не иностранцы, а сами русские.

– Ты всегда называл себя «почвенником». Этот тот, кто любит почву, то есть свою землю?

– Ее любят и другие люди – я не исключение. Я люблю свою землю, на которой вырос. Земля – это наше прошлое и настоящее, наша культура и история. Художника должна постоянно подпитывать его страна со всеми ее проблемами – политическими, экономическими, культурными. И каждый раз я возвращаюсь в Россию с любовью, хотя большее в ней меня и огорчает. Я не стесняюсь, что живу в Европе, но если дома случится заваруха и у меня будут силы, то прилечу в Россию.

– Французский писатель, академик Доминик Фернандес, знаток России, пишет, что и в Париже Штейнберг всеми фибрами души чувствует себя русским и никаким другим. И это не патриотизм в плоском понимании слова, а чувство более глубокое и поэтичное.

– Как мы можем брать из истории только черное, тогда как в палитре есть разные цвета? Ведь и святые были, на которых держалась Россия.

– Но вера без дел мертва. И патриотизм должен быть действенным.

– Я занимаюсь благотворительностью, помогаю людям, с которыми связан в Тарусе, церкви, больнице. Если надо, могу помочь и французам.

– Когда ты постоянно жил в Советском Союзе, и в частности в Тарусе, у тебя не появлялось искушение эмиграцией?

– Появлялось, конечно. Я мечтал: уехать, а кто не мечтал? Было отчаяние – а это большой грех. У меня мама русская, из Карелии, а папа (поэт и переводчик Аркадий Штейнберг. – «Культура») – еврей, и я мог бы эмигрировать. И, слава Богу, этого не сделал. Почему не уехал? Во-первых, жена Галя (искусствовед Галина Маневич. – «Культура») была против. Во-вторых, я перечитал записки эмигрантов и понял, что я эмигрант внутренний у себя в стране, а быть дважды эмигрантом не выдержу. Этот страх меня остановил и, конечно, любовь к России. Сыграло свою роль и письмо чешского оппозиционера Индриха Халупецкого: «Если вы уедете, вы оставите пустое место. Поэтому уезжать я вам не советую».

– Русское искусство всегда было озабочено судьбой маленького человека.