Эти встречи были запечатлены на картине В. Пивоварова, которую потом украли. Правда, она сохранилась в кадре из «Пятого колеса» ленинградского ТВ в первый год 90-х «О двух Ш – Шифферсе и Штейнберге». Это было начало нового времени…

Пришла горбачевская «свобода», центробежные силы которой разбросали наших друзей, художников и философов, по миру. Теперь «иных уж нет, а те далече».

Как счастливы мы были в несвободе и нищете! Женя Шифферс часто повторял: «Мы живем очень счастливо, не больные – среди больных». Е. Терновский заходил к нам побеседовать с Женей. Угощали чаем со слоном и черными сухариками с солью… И Женя Терновский: «Как хорошо у вас, как ни придешь, всегда есть черные сухарики с солью».

Мне не довелось побывать в Погорелке, летней резиденции тех времен Ш. и М., но я много наслышана о дружбе Эдика с местными мужиками.

Со временем наша семья стала выезжать в украинское село Гуляйполе, родину моей мамы и место моего рождения. Сначала предполагалось, что мы будем проводить лето у Эдика и Галочки в Погорелках. Женя даже выезжал туда на разведку. Но нас остановили комары – они заели бы маленькую Машу. Так вспомнилось и возникло Гуляйполе. Я была свидетелем общения Жени с гуляйпольскими мужиками, которые приходили к нему «побалакать» и «поликуватысь». Говорил Женя, они слушали, тараща глаза и повторяя: «Це так, Львович, це правда». Эх, как же не хватало Эдика (тогда у меня, правда, никаких сопоставлений не возникало).

Позже, в Москве, на Бакинских, нам обивал дверь некто Николай, маленький юркий мужичок. После работы Николай был приглашен к столу – мастера полагалось угостить: макароны, микояновские котлеты по 7 копеек, чекушка… И религиозно-философский монолог Жени. Николай угощался, таращил глаза, мотал головой и повторял: «Да, да, это так. Это правда». Когда Николай удалился, я заметила Жене, что это выглядело слегка издевательством над бедным Николаем, который явно ничего не понимал. Женя ответил, что, возможно, он знает больше меня, только это знание в нем не развито. Он сказал: «Я был в Погорелке очень коротко, но видел этих мужиков, друзей Эдика. Эдик попал в особую стихию знания, ему повезло. Он многому у них научится».

В жизни Жени были два человека, с которыми у него было особое духовное родство. Это Эдик и Сережа Бархин. Он говорил, что с ними у него никогда не может возникнуть конфликта. К сожалению, с Эдиком случилось напряжение. Отчасти виной тому была я. Иногда мне казалось, что Женю обижают, и я бросалась на его защиту. Не хочу вдаваться в подробности того события… Эдик заехал к нам… Он высказал некоторые суждения в адрес Жени, Женя побледнел… Я бросилась… Эдик ушел… И на долгое время наши общения с Эдиком и Галочкой прекратились. Тем более что большую часть года они проводили в Париже.

Однажды, часов около одиннадцати вечера, раздался телефонный звонок… Это был Париж. У телефона была Галя, она сказала, что здесь собрались друзья Жени и каждый хотел бы с ним поговорить. Я ответила, что Женя уже лег, он плохо себя чувствует и просил после десяти вечера не звать его к телефону. Мы попрощались… Раздался стук в стену: «Кто звонил?», я ответила. «Что же ты не дала мне трубку, я так хотел поговорить с Эдиком». Это было недели за две до упокоения Жени, когда он упал на колени перед иконой Иоанна Богослова – Молчание, раскинув руки крестом. «Хотелось бы прорасти крестом», – писал он ранее в романе «Смертию смерть поправ».

Уже без Жени, я и Маша в летние времена ездили в Тарусу. Вернулась наша дружба. Было радостно наблюдать нежную пикировку Эдика и Галочки, чувствовать тепло этого дома, как в те далекие, прежние времена.

Мне всегда казалось, что за внешней простотой и доступностью Эдика сокрыта какая-то тайна. Эта тайна открылась мне на панихиде по поводу упокоения Эдика. Он лежал величественно красивый… Казалось, пушистые ресницы слегка прикрыли глаза, уголки рта дышали… Еще мгновение, и я услышу голос Эдика: «Я не умер, я живой».

Наша память, насколько она чиста и незамутненна, настолько не позволит оставить следов на Эдике…

Прости меня, Эдик.

Прости нас, Божий человек.

ЭДИК В ЛОДЗИ И ВАРШАВЕ

Я познакомился с Эдуардом Штейнбергом больше четверти века назад. Шел 1987 год. В Польше после военного положения наступили перемены. Во всем ощущалась оттепель. Было не совсем понятно, что же будет дальше. В тогда еще Советском Союзе началась перестройка. Мы в Польше внимательно следили за событиями, задавая себе вопрос: какие перемены будут происходить при Горбачеве? Пессимисты шутили, что если не удастся перестройка, то выйдет перестрелка.