Поглощенный своей работой, Эдик не любил путешествовать. Он проводил день за мольбертом, а вечером охотно шел в ресторан с друзьями. Люди исключительной доброты и щедрости, Штейнберги жили в Париже в окружении друзей, в мире с собой и со своей средой.

Последние годы своей жизни Эдик боролся с раком, который то отступал, то нападал на него с новой силой. Но до последнего дыхания он говорил лишь о своем творчестве, о своих проектах. В последний месяц жизни, ослабленный страшной болезнью, он все же смог рассказать, под магнитофон, свои воспоминания о парижской жизни. И успел перечитать свой текст за несколько дней до смерти…

Он рассказывает там: «Россию я потерял, она для меня ушла с этой новой историей, потому что теперь это другая Россия, а Россия, которую я люблю, – это кладбище Сен-Женевьев-де-Буа. Я был воспитан в России на хороших книгах, ко мне попадало много материалов по первой эмиграции от западных дипломатов и журналистов. Это были и поруганная русская философия, и забытая литература. Вот почему, когда я сюда приехал, я побежал на Сен-Женевьев-де-Буа и на Монпарнас – просто поздороваться с людьми, которых я любил. Я не люблю современность – болтовню и безответственность или националистическую глупость».

Несмотря на позднее признание в России, где у Эдика прошли две ретроспективы в самых престижных музеях страны, Русском музее в Санкт-Петербурге и Третьяковской галерее в Москве, он предпочел Париж Москве. Он был не один. Илья Кабаков живет в США, Оскар Рабин, Эрик Булатов и Владимир Янкилевский поселились в Париже, Виктор Пивоваров – в Праге и т.д. Многие бывшие нонконформисты отвергают и общество потребления, и дикий и мафиозный капитализм, и авторитарный режим.

И тем не менее Эдик завещал, чтобы его похоронили в Тарусе. Там, где он научился любить леса и реки родины, там, где он научился любить русскую поэзию, там, где живет простой народ, которому ничего не перепадает от нефтяной «манны». Эдик всегда был частью этого народа.

[Опубликовано на сайте Huffington Post 3 апреля 2012 года]

В МОСКВЕ ПРОСТИЛИСЬ С ХУДОЖНИКОМ ЭДУАРДОМ ШТЕЙНБЕРГОМ

В Москве сегодня простились с художником Эдуардом Штейнбергом, одним из лидеров советского неофициального искусства. Он скончался в Париже в возрасте 75 лет. В завещании просил похоронить его в любимом городе Тарусе. Завтра там пройдут похороны, а прощание состоялось в храме Святителя Николая в Толмачах у Третьяковской галереи. Сюда пришли те, кто знал и любил Эдуарда Штейнберга: его родные, друзья, хранители его коллекции. Искусствоведы отмечают – ему не было равных по мастерству, легкости и артистичности изображения. Удивительно, что Эдуард Аркадьевич не имел художественного образования. Рисование и живопись ему преподавал отец. Первая выставка с участием Штейнберга состоялась в 61 году в Тарусе, в 70-е годы был в кругу художников «Сретенский бульвар», а еще через 8 лет началось его сотрудничество с галереей Клода Бернара в Париже. Как художник сформировался под влиянием супрематических работ Малевича. Но мастер всегда вкладывал в свои геометрические абстракции религиозное содержание. В каком-то смысле картины Штейнберга можно назвать абстрактной иконописью.

«Мне посчастливилось участвовать в организации двух его выставок в Третьяковской галерее. Так что его творчество и имя никогда не будут забыты. Они уже вошли в историю русского искусства», – убеждена Лидия Иовлева.

[Новости канала «Культура»]

ПАМЯТИ ДРУГА – О ХУДОЖНИКЕ ШТЕЙНБЕРГЕ

Из Парижа пришла грустная весть – едва перешагнув 75-летний рубеж, из жизни ушел выдающийся российский художник Эдуард Штейнберг.

Неумолимая онкология, не щадящая ни правых, ни виноватых. Эдик мужественно сражался с недугом – до последнего дня мечтал еще поработать за мольбертом.

Невысокого роста, худощавый, Штейнберг не подходил под стандартное определение титана искусства и культуры. Его сила была в убежденности в правоте избранного пути и в решимости не сворачивать в сторону, не вихлять, а последовательно продвигать выстраданную концепцию творца.

В искусстве Штейнберг шел по дороге, проложенной Казимиром Малевичем. Он следовал великому мастеру и в абстрактных построениях, и в фигуративных, почти сюжетных композициях своего «Деревенского цикла».