Кентон чувствовал, как призрак копается в его воспоминаниях, ворошит их и перетряхивает, выбирая нужные. Ощущение было премерзким, и Кентон замотал головой, пытаясь выгнать из нее назойливый дух.

Но тот лишь рассмеялся, зло и презрительно.

«Вы любили мою дочь, не так ли, мастер Кентон? Как много, оказывается, у вас общего с тем Кеосовым отродьем. Хвала богам, она покинула этот мир раньше, чем ты успел заразить ее своей скверной. И она никогда не увидит, каким монстром стал я сам».

«Маюн… Я надеялся, что она выжила. Как… как она умерла?»

В его сознании тут же возникла картина: он был Тосаном, а Маюн стояла рядом, испуганно цепляясь за его мантию. Аннев поднял объятую огнем золотую руку, вскрикнул, и из его ладони, сияющей ослепительно, словно солнце, вырвался столб пламени. В этот момент Тосан нарочно замедлил ход воспоминаний, и Кентон почувствовал, как жидкий огонь течет по его вытянутой руке, расплавляя пальцы и золотое кольцо, кисть и предплечье. Маюн отпрыгнула в сторону… и тут мир перед глазами заполыхал оранжевым пламенем. Кентона закружило, словно лист на ветру, а потом потянуло вниз, под землю.

«Все пошло прахом, – раздался в его голове рычащий голос Тосана. – Моя душа должна была переселиться в другое тело. Я должен был обмануть смерть. А вместо этого меня затащило сюда. Ритуал не сработал, но почему? У Брона Глоира ведь получилось, – впрочем, он был блуждающим, может, дело в этом…»

Тосан умолк. У Кентона внутри все оборвалось.

«Аннев убил Маюн, – с горечью подумал он. – И меня не было рядом, чтобы ему помешать…»

«Ты все равно не смог бы ее спасти, – ответил Тосан. – Никто бы не смог. Эту чертову руку было не остановить. Она вырвала меня из тела и отняла у Маюн жизнь. Аннев взбесился, он набросился на мою дочь с такой яростью, словно в него вселился сам Кеос».

Кентона затрясло. Этот подонок обвел Маюн вокруг пальца, охмурил бедняжку, заставил позабыть о любви к Кентону, а потом, когда она разоблачила его и отвергла, зверски убил.

«Я раздавлю его, – думал Кентон. – Уничтожу все, что ему дорого. Я превращу его жизнь в бесконечное страдание, и смерть покажется ему счастливым избавлением. Но перед тем, как убить его, медленно и мучительно, я покажу ему, кто истинный творец его печалей. О да, он будет молить меня прикончить его, но спешить я не стану. Я…»

«Не ты, – вторгся в его мысли ледяной голос Тосана. – Ты ничего не сделаешь Айнневогу, потому что кару он понесет от моей руки. Это я призову его к ответу – но ты мне поможешь. Вернее, твое тело. А сам ты мне не понадобишься».

В следующий миг невидимые острые когти впились ему в нутро, и Кентон почувствовал, как злая неукротимая сила выталкивает его из тела. Он попытался дать отпор, уцепиться за ускользающее сознание, но это было все равно что хвататься за воду. Тосан выдирал из него его личность, саму его душу, не оставляя Кентону ни малейшей надежды.

Но помимо яростной воли призрака, бесцеремонно хозяйничающего внутри его телесной оболочки, Кентон ощущал присутствие некой иной силы. Ее нежный, но настойчивый голос звал за собой, суля спасительное забвение…

«Аклумера», – догадался Кентон.

Магия, бурлившая в колодце, накатывала на него пульсирующими волнами, и с каждой новой волной его память о самом себе размывалась все больше. Его неудержимо влекло к источнику жидкого света, он уже слышал духов, взывающих к нему из аклумеры, умоляющих дать им еще одну жизнь, – а потом услышал собственный крик, слившийся с оглушительным хором мертвецов. Тем не менее он все еще боролся, чтобы остаться в собственном теле, и сопротивлялся и яростному натиску Тосана, и безжалостному притяжению аклумеры.

Я умираю, вспыхнуло в угасающем сознании. Бесполезно бороться с призраком, противиться зову аклумеры… Через считаные секунды торжествующий дух Тосана займет его тело, а он, Кентон, исчезнет. Навсегда.

Часть 2

Я не вижу в этом воли Одара. Сомневаюсь, что он вообще когда-либо говорил со мной… но уверен, что он благословил бы мое решение. Какая восхитительная ирония – обратить оружие Кеоса против него самого и его приспешников! Итак, я со всей серьезностью приступаю к исследованию (…)

Признаться, эта нечестивая магия приводит меня в странное волнение. Я не верю, что это Кеос взывает ко мне, я не слышу гласа Люмеи или Одара. Магия словно бы существует сама по себе, независимо от воли богов и людей. В этой Кеосовой скверне мне чувствуется обещание жизни и неумолимость смерти. Это выше человеческого понимания. Иногда эта сила поглощает меня, и я почти не могу противиться ей. Даже сейчас я слышу ее зов, хотя вместилище этой богомерзкой магии находится глубоко подо мной (…)

В книге они зовутся ваятелями. Их порочные таланты не представляют для меня ни малейшего интереса, однако в этой связи мне вспомнились скульпторы душ, ильтерранцы, и сходные с ними блуждающие, встречающиеся среди ильдарийцев.