Итак, в этот раз, благодаря модификациям Эйнштейнкина, Маськин отправился в девятнадцатый век, предварительно надев соответствующий тому времени головной убор. Поскольку машина была одноместной, Маськин с собой кроме тапков никого не взял, да и говорить никому не стал, что отлучается так далеко назад в прошлое, потому что вернуться планировал в настоящее практически в момент отбытия, так, чтобы всем домочадцам Маськиного дома не надо было беспокоиться, что обед в этот день припозднится.

Девятнадцатый век был степенным и неторопливым. Ещё чувствовался шарм загнивающего феодализма и аристократичности. Маськин посетил всех родственников и даже съездил к совсем уж дальнему своему предку в Лондон.

В Лондоне девятнадцатого века Маськин разыскал кого надо, расспросил его обо всём (этот предок, оказывается, тоже жил натуральным хозяйством), всё аккуратно записал, и уже между делом поругался с подвернувшимся под руку Карлушкой Марлушкой – что, мол, из-за его бредовых коммунистических взбалмошностей в будущем ни одна корова молоко давать не соглашается, и уже совсем было засобирался назад домой в будущее, как заслушался замечательной музыкой, несущейся из золочёной трубы тогда ещё молоденького Граммофона, проживавшего у Карлушки Марлушки. Граммофон у Карлушки Марлушки страдал. Тот его совсем достал, крутя с утра до вечера «Интернационал», а когда Граммофон не выдерживал и начинал перевирать слова, больно дёргал его за ручку и плевал в золочёную трубу.

– Мы свой, мы новый гной устроим,

Кто был никем, тот стал совсем… -

безбожно перевирал Граммофон, крутя одну и ту же пластинку уже тридцать третий раз подряд.

– Ах ты, контрреволюция, – набрасывался с кулаками на несчастный Граммофон корифей народных бунтов.

А однажды Граммофон был ужасно напуган призраком коммунизма, который бродить по Европе не желал, а засел у Карлушки Марлушки в отхожем месте с запором. Граммофон было хотел пойти умыть трубу после известного к нему отношения хозяина, а в туалете сидит призрак коммунизма и плачет. Граммофон в тот день твёрдо решил, что ничего хорошего из этого призрака не выйдет, отчего стал перевирать «Интернационал» уже намеренно, пытаясь намекнуть волосатому хозяину, чем дело пахнет. Но куда там, Карлушка Марлушка неистовствовал, отчего Граммофон его и прозвал «Бешеный Мавр».

Маськин, повстречавшись с Граммофоном, подтвердил его самые грустные опасения насчёт будущего, а вот Карлушка Марлушка Маськина слушать не стал, а запустил в него своим правым драным ботинком, чем снискал восхищённое уважение Левого Маськиного тапка, который и так в сём корифее души не чаял.

Маськин предложил Граммофону бежать с ним в будущее, и тот уже было согласился, только вот оказалось, что Граммофон в Маськину машину времени с трубой не влезал, а без трубы он ехать отказывался.

Тогда Маськин предложил Граммофону добираться своим ходом и написал ему свой телефон, чтобы он через 150 лет Маськину позвонил, когда до этого времени сам доживёт. Маськин трогательно попрощался с молоденьким Граммофоном, и они расстались – Маськин, пустив слезу, а Граммофон, издав надрывный треск в качестве символа уныния разлуки.

И что вы думаете, как-то раз, уже в настоящее время, Маськину позвонили и в трубке с чарующим потрескиванием заиграл знакомый хрипловатый голос Маськиного Граммофона. Маськин опять прослезился и поехал за Граммофоном, чтобы наконец взять его к себе жить.

Граммофон добирался до времени Маськина 150 лет. Много он повидал на своём пути. От Карлушки Марлушки его скоро унёс судебный пристав за долги, потом он поработал у Шерлока Холмса, который по отпечаткам пальцев на золочёной трубе Граммофона определил, что его посещал Маськин, но был не уверен, было это уже или ещё только будет, потому что отпечатки пальцев были такими, какие обычно оставляют представители грядущих поколений, – то есть отпечаток чёткий, но в картотеке не числящийся. В общем, в течение остального времени относились к Граммофону тоже неплохо, только два раза прострелили золотую трубу во время одной революции и первой мировой войны. Во время второй мировой Граммофон отсиживался в Аргентине, и поэтому ему не досталось. Бывало, конечно, что анархически настроенные аргентинцы стряхивали пепел в его золотую трубу, и задолбали своим аргентинским танго, но по сравнению с «Интернационалом» Карлушки Марлушки это было сущей ерундой. В общем, добрался Граммофон до Маськиного времени целёхоньким и, ко всеобщему удивлению, очень сносно крутил пластинки. Маськин сразу потащил Граммофон на пикник и угощал его малиновым вареньем, а все Маськины домочадцы сразу дедушку Граммофона заобожали. Они его стали даже звать Грамушка, что происходило от уменьшительно-ласкательного имени «дедушка Граммофон». Маськин был очень рад, что Грамушка дотянул до Маськиного времени сквозь все лихолетья исторических бурь. Вот на какие подвиги может подвигнуть настоящая дружба, которая случилась у Маськина и Маськиного Граммофона.

Глава тридцатая

Маськин и Культурные Различия