Читаем Маскарад чувства полностью

Несколько раз собиралась повернуть домой, но там все слишком ярко говорило о прежнем.

«Это так». Сжимала лоб похолодевшими пальцами.

Было страшно от длинных безучастных верениц домов и враждебно-холодных фигур прохожих. Она была одна во всем мире с невыносимо горящею болью этих слов:

— Это так.

И вдруг стало понятно: он любил и любит только Серафиму Викторовну. Потому что нельзя любить двух.

Усмехнулась: это было так просто. Кровь прилила к вискам, и стало жарко. Душил ворот.

Да, нельзя любить двух. Вспомнилось, как он ползал у ее ног и молил о чем-то. Хотелось мстить, дико, яростно. Теперь она должна только спокойно обдумать свое положение. Да, совершенно спокойно.

И медленным, размеренным шагом она опять шла из улицы в улицу.

С чувством покончено. Это — раз.

Она остановилась и полными легкими вобрала воздух. И опять ясно-ясно, как тогда у него в комнате, увидела себя стоящей на улице. Увидела частью освещенные, частью темные окна, верхушки черных оголенных лип чьего-то сада за забором, знакомую большую вывеску:

«Парикмахер Столбцов».

И опять усмехнулась.

Раньше бы она, наверное, побежала добывать морфий. Это было, когда она смотрела на жизнь еще романтическими глазами. Нет, теперь она этого не сделает.

Несколько прохожих обернулись на нее. Как странно: стоит барышня, усмехается и говорит сама с собой.

И вдруг вспомнился доктор Виноградов. Горячая волна прилегла к сердцу. Ведь он тоже, как и она, один во всем свете с обманутою любовью.

Поехать к нему! Незаметно там, у него, под музыку, выплакать оставшиеся слезы.

«Когда ушла любовь, осталась еще музыка».

Лида торопливо позвала извозчика.

Да, это — жизнь. В остальном она пойдет своим чередом. У кого есть в жизни яркая любовь? Вероятно, можно жить и без любви.

Мелькали освещенные окна. В одном, за кисейной занавеской, ярко-красный абажур. Там, может быть, тоже кто-нибудь без любви. Счастливых, вообще, так мало.

Поворачивали из улицы в улицу. Над городом стоял теплый весенний вечер. Звук подков отчетливо падал в тишину. И только по-прежнему пересохшее горло просило воды, а душа — молчания и музыки.

С грохотом пролетка остановилась у тихого знакомого подъезда. Вспомнился маленький беленький гробик в письменном столе. Она попросит его сыграть ей «Воспоминание», — воспоминание о ее любви к Ивану. Слезы колыхнулись в груди. Но нет, не надо плакать. Это потом.

Когда-то по этим самым скрипучим ступенькам она пришла сюда, чтобы просить яду. Какой это был, в сущности, блаженный момент. Она умирала от любви. Теперь для нее это уже невозможно. Любви нет.

Лида осторожно вытерла слезы. Все-таки она знала любовь. Вспомнился Иван, далекий, прежний.

«О, жизни сон, лети: не жаль тебя!

Исчезни в тьме, пустое привиденье!»

Как было хорошо тогда. Теперь этого уже нет и не может быть.

Она медлила позвонить в звонок, чтобы продлить очарование.

Потом сюда же она приходила недавно. Трещали под ногами весенние лужицы, затянутые хрупким, узорным льдом. Жизнь поманила ее второй раз. Но уже было что-то тяжелое, мучительное. Это было последним аккордом ее краткого счастья.

Лида нажала кнопку звонка. В окнах переместился свет. Но дверь не отворяли.

Кто-то отстранил штору, видимо, наблюдает ее. Мелькнула мужская манишка, высокие сгорбленные плечи.

О, милый доктор! Если она кого сейчас любит, то только его. Хотелось взглянуть в его серые, медленно и с угрюмой усмешкою смотрящие глаза, услышать его грубоватый, иронический голос.

Но прежде всего стакан воды. О, какая палящая жажда! Кажется, еще одно мгновение, и она умрет здесь, на пороге.

Нетерпеливо она нажимает кнопку… еще и еще.

Шаги. Резко щелкает затвор.

— Вам кого?

Знакомые желтые бусы и скуластое, краснощекое лицо.

— Вы меня не узнали?

Лицо улыбается. Неподвижно сверкает ряд зубов. Женщина не двигается с места и точно внимательно изучает ее с ног до головы.

— Доктор дома?

— А вам зачем?

— Мне его надо видеть.

Снова улыбка.

— Так ведь прием у него кончен.

Женщина с любопытством высовывается до половины. Видны ее толстые плечи и полные груди под желтыми поддельными янтарями. Она явно издевается над нею и не хочет ее пускать.

— Я не за советом, — говорит Лида, раздражаясь.

Ей невыразимо противно и это хамское, самодовольное лицо, и гадкое, упитанное мясо плеч, и то, что эта пошлая баба может играть тут какую-то роль.

— Я прошу вас доложить доктору.

Скуластое лицо продолжает молча улыбаться. Что это значит?

— Доложить доктору? — повторяет женщина, с удовольствием смакуя слова. — Вправду? А если нет?

— Я вас прошу оставить эти шутки, — вспыхивает Лида.

— О-о! Не может быть.

Лида смотрит на нее в остолбенении. И только сейчас замечает до неприличия подведенные брови и неестественный, утрированный румянец щек.

Губы женщины вытягиваются в колкую усмешку, глаза суживаются.

— Вот что, барышня, нечего вам сюда ходить.

— Как вы смеете?!

— Так вот и смею.

Еще мгновение нарумяненное скуластое отвратительное бабье лицо, точно вылезая и приближаясь, нахально смотрит ей прямо в глаза, потом дверь со стуком закрывается, и все моментально исчезает.