И он плакал в темноте, точно заброшенная собачонка, прижавшись лицом к платью матери, пока не заснул.

… Ночью, очнувшись после припадка, изломанная, морально раздавленная, она собрала последние силы и уехала.

XXIV

Весь день «суда» Лида провела в муках бессильной ревности.

Она не только знала умом, что Иван весь день сегодня видит Серафиму и находится в ее обществе, но и ощущала это как бы всем своим организмом. У нее, кажется, не было ни одной здоровой точки в теле.

Петр Васильевич, понимая ее настроение, молчал. И в доме была тишина.

Наконец, ее охватил ужас. Ей показалось, что Иван должен ей изменить, что все кончено. Как она могла допустить такую ошибку, чтобы оставить его одного на весь день с этою женщиной?

Она больше не могла оставаться дома и стала одеваться, еще не зная, куда пойдет. Может быть, даже в консисторию.

Петр Васильевич вышел к ней в переднюю.

Лида стояла растерянная, бледная, похудевшая.

— Ты куда? — спросил он, пугаясь.

— Не знаю. Мне плохо.

В первый раз она говорила ему «не знаю». Он заволновался.

— Папа, я потеряла веру в Ивана Если бы ты знал, как я несчастна. В первый раз с тех самых пор, как со мною было «это», я сегодня жалею, что не умерла тогда. Но ты не бойся. Ты видишь, я открыто говорю об этом. Я теперь никогда не сделаю с собою и, даже если бы хотела, не могла бы этого сделать второй раз.

Она вытерла две слезинки, и тотчас же ее больное, разбитое, усталое лицо отразило опять тревогу.

Храбрясь, он сказал:

— Зато сегодня конец всем этим неприятностям.

Она раздраженно усмехнулась.

— Ах, ты ничего не понимаешь. Я знаю, что он сегодня изменил мне.

Она сказала это с таким убеждением, что он невольно рассмеялся.

— Папа, не смейся. Я это чувствую. Теперь я спокойна за Ивана только тогда, когда он возле… рядом… Я ни в чем, положительно ни в чем ему не верю. Если бы не то…

Она покраснела у висков.

— Лидуся, можно тебе задать один вопрос?

— Не спрашивай, папа. Я тебе скажу сама; да, да.

Она в тоске отвернулась.

— Если бы не это, я бы, пожалуй, сама с ним порвала.

Она ломала пальцы.

— Какая мука, пошлость, несчастье моя жизнь.

Он не знал, чем ее утешить.

— Хочешь, я побываю в консистории? — предложил он ей, наконец. — Там у меня есть знакомство.

Она с жадностью ухватилась за эту мысль.

— Конечно… Как этого тебе не пришло в голову раньше?

Когда он поспешно ушел, она застыла в ожидании.

Безошибочное чувство говорило ей, что там непременно произошла какая-то катастрофа. Она легла одетая, как была, в пальто, к себе на кровать и лежала с нахмуренными бровями и белым лицом.

Не прошло и полчаса, как Петр Васильевич вернулся. Выбежав на звонок и только взглянув ему в лицо, она, не веря себе, поняла, что главное свершилось.

Ей казалось это чудом и, подавленная внезапным счастьем, она молчала. Молчал и он, только нарочно. Глаза его хитро улыбались, пока он медленно и обстоятельно раздевался.

— Папа?

— Ну, конечно же! — крикнул он, дрожа от волнения и слез, и кинулся ее обнимать.

Освободившись от его объятий, удерживая радостную улыбку, она сказала:

— Только знаешь, папа, мне все-таки грустно. Что должна была пережить Серафима Викторовна, даже если она его не любила? Я бы, кажется, никогда не могла перенесть этого унижения.

— Ну, стоит об этом думать! Устроится как-нибудь. Нам какое дело?

— Да, вот именно «как-нибудь». Все-таки жестокая штука жизнь. Счастье одних покупается несчастьем других. Ведь она его, папа, ты знаешь, любит.

— Это мне нравится! Да если он ее не любит? Насильно, моя дорогая, мил не будешь. Вот ты станешь себя этим терзать. Живя у погоста, на всех покойников не наплачешься.

— Нет, папа, я так не могу.

Она, действительно, ставила сейчас себя на место Серафимы и терзалась. Ей было стыдно своего счастья.

— Ах, мое золотое сердечко! — сказал он, нежно обнимая ее.

«Да, конечно, — подумала она, — у меня слишком мягкое, отзывчивое сердце. Я оттого постоянно так и страдаю. Живут же другие… Например, хотя бы Клавдия. Те как-то умеют без упреков совести и самоугрызений брать свою долю счастья. Такая уж, видно, я неисправимая».

И ей было приятно думать о себе, какая она отзывчивая, чуткая и хорошая.

Вздохнув, она тихо и мечтательно сняла пальто.

В сумерки ее охватила опять тревога. В сущности, чему она до такой степени обрадовалась? Иван свободен только чисто-внешне. Но, положим, это — главное. Это уже не слова, а дело.

В последний раз он был с нею так груб и так холоден, несмотря даже на то, что она принесла ему эту жертву. И даже посмеялся над ней. Он нисколько не был ей благодарен. Он сразу почувствовал себя деспотом. Как вероломны мужчины!..

Она тихо плакала. Разве он в состоянии оценить ее любовь? Такими невероятными страданиями она вырвала его свободу, а он… он этого не ценит.

Он — тряпка, которой может помыкать каждая женщина. Как мало твердых, настоящих мужчин.

Чувство тревоги росло. Наконец, она не выдержала опять. Ей казалось, что она никогда не дождется завтрашнего вечера. Почему бы ей не пойти и не посидеть в квартире Ивана? Ведь Серафима Викторовна в номерах.