Читаем Марта Квест полностью

Да и в самом Спортивном клубе появились новые опасные веяния. Произошел инцидент, который показался бы невероятным всего месяц-два назад. Двое «волков» публично подрались из-за девушки, только что приехавшей в город, — Марни ван Ренсберг. Возмущенный, перепуганный Бинки тщетно взывал к их благоразумию, ругался — все было напрасно. Молодежь, посещавшая клуб, увидела то, чего еще никогда не бывало: мало того что два «волка» не разговаривали друг с другом — они в сопровождении целого хвоста приятелей только и делали, что выясняли, кто прав, а кто виноват — не только у стойки бара, но даже на митингах, созывавшихся на теннисных кортах и площадках для хоккея. И самое удивительное, что зрители ничуть не возмущались. Столь сильным было это новое веяние, это стремление к расколу и своеволию, что всем показалось вполне естественным и нормальным, когда целых три пары вдруг одновременно поженились, а молодые люди устраивали драки, да такие азартные, что Бинки даже расцарапали щеку, когда он пытался разнять дерущихся.

Тем временем в клубе появились большие плакаты с надписями: «Рождество 1938 года приближается — веселитесь!», «Лихо вступим в новый год!», «Поддадим жару!».

Бал, на котором присутствовала Марта, был последним, где Бинки подал сигнал к разгулу, — разгула и так было предостаточно. В атмосфере клуба чувствовалось небывалое брожение. Те оргии, которые в течение многих лет насаждал по субботам Бинки, казались чем-то бледным и худосочным в сравнении с возбуждением, какое читалось на каждом лице. И хотя здесь по-прежнему действовал неписаный закон — только едва ли ему суждено было продержаться долго, — запрещавший разговоры о политике на священной территории клуба, как-то вечером в наступившем молчании одна девушка заметила мечтательным голосом, словно это ей только сейчас пришло в голову: «Да-а, а ведь это, может быть, наше последнее Рождество, то есть я хочу сказать…» Она покраснела и обвела виноватым взглядом присутствующих. Бинки поспешно отчитал ее за то, что она нарушает традиции клуба, но больше никто не сказал ни слова — все призадумались, а встретив чей-нибудь взгляд, спешили отвести глаза. На лицах — пусть бессознательно — появилось новое выражение: в иные минуты серьезное и сосредоточенное, точно молодые люди прислушивались к отдаленному зову трубы. И взгляд их проникал в самую душу, как бы предупреждая о надвигающихся событиях. Заметив это, Бинки кричал оркестрантам, которые уже принимались укладывать в чехлы свои инструменты: «Ну-ка, встряхните их немножко, пусть еще потанцуют». Оркестранты, как правило, повиновались. И если раньше, когда танцы продолжались до двух часов ночи, они, получив такое указание в два часа, мягко, но решительно покачали бы головой и отправились по домам, теперь они играли и до половины третьего и даже до трех. А потом молодежь ехала в «Король клубов». Казалось, сон уже никому не был нужен. Ночь за ночью молодежь веселилась до зари, потом, как обычно, все шли на работу, а в пять часов вечера снова встречались. В этом городке, где не знали счета времени, где, точно в сказке, год проходил за годом без всяких перемен, вдруг подул ураганный ветер, возникло ощущение необходимости, давления извне.

И на протяжении всей этой исполненной лихорадочного возбуждения поры Стелла и Эндрю, Донаван и Рут, Марта и Пэрри продолжали встречаться и появлялись всюду вместе: их свел случай, а теперь какая-то инерция мешала им расстаться. Они дружили, они нравились друг другу, и чувство мягкой тоски делало каждую их встречу столь яркой, как будто их ждала потом разлука. Они собирались на квартире у Мэтьюзов сразу после работы и пили, танцевали или болтали до утра, когда усталость валила их с ног; тогда они, точно дрова, падали куда попало и засыпали на полу, на стульях и даже лежа поперек большой двуспальной кровати — они спали на ней втроем и вчетвером, не ощущая разницы полов, или, вернее, ощущая ее столь остро, что ни один из шестерки не осмеливался сделать лишнее движение в ту или другую сторону. На протяжении этих трех недель Марта, случалось, ехала на танцы, чувствуя на своих плечах руку Донавана, а на обратном пути покоилась в не менее нежных объятиях Пэрри. Она могла полвечера протанцевать с Эндрю, прильнув к нему с томной нежностью, а в это время Стелла на другом конце комнаты кружилась, прижавшись щекою к щеке Донавана; она могла прийти после работы к Мэтьюзам и броситься на диван, чтобы поспать часок, а проснувшись, обнаружить подле себя одного из трех мужчин — стоило ей пошевельнуться, как ее компаньон вскакивал и с готовностью приносил ей и себе по стакану бренди. Так оно и шло, и им казалось, что такая дружба — точно в сказке, а такое доброжелательство и внимательное, участливое отношение друг к другу едва ли могли еще где-либо существовать — чудо, да и только. И тем не менее в один прекрасный день все рухнуло.